Векослав Калеб - Прелесть пыли

Они шли верхом, среди зарослей кустарника. Их никто не заметил. Так они добрались до ограды дома, на котором остановили свой выбор. Тропа вела во двор, пересекала его и выходила с другой стороны. Метров на двадцать ниже начиналась соседняя усадьба.

Все вокруг словно вымерло, лишь две курицы копошились под забором. Во дворе было пусто: ни бороны, ни телеги, ни топора, ни плуга — голая, вытоптанная земля.

— Видно, все попрятали, — решил Голый.

Они направились прямо к двери. Не раздумывая, отбросив все сомнения, потому что до них донесся запах хлеба. Казалось, весь дом пахнет хлебом, будто они внезапно очутились в богатом амбаре.

Голый остановился, вынул из кармана часы.

— У меня есть часы, — сказал он. — Правда, они не ходят. Но починить их ничего не стоит. Поменяем их на кусок хлеба.

Низкая бревенчатая изба, кое-где оштукатуренная, узкая дверь с залатанным косяком, рядом пустая конура, чуть дальше за углом свинарник, тоже пустой. Перед обшарпанным порогом вмятина, в ней еще поблескивала вода после недавнего дождя. Дверь вела в темноту — ставни на окнах были заколочены.

Голый стал в дверях. Вошел. Мальчик прислонился плечом к косяку, оглядел двор, кинул взгляд вниз на тропинку, на соседнюю усадьбу, на поле. Все было спокойно. Тогда и он устремил глаза в темноту.

Голый подвинулся в сторону от двери, чтобы не заслонять свет. Посреди довольно просторной комнаты стоял крестьянин средних лет, усатый, сутулый, — и словно бы их ждал. Тут же они определили, что за бочкой, ларем и под кроватью никто не прячется, что вообще в доме, кроме этого человека, никого нет.

Хозяин, опустив руки, сурово глядел на пришельцев с таким видом, будто лишь на секунду позволил себе оторваться от работы и немедленно возьмется за нее снова, а они пусть себе что хотят, то и делают.

Голый с усилием произнес:

— Доброе утро, приятель.

Крестьянин прищурился, потом спросил: — Что нужно?

Голый пожалел, что не сказал партизанское приветствие. А не сказал он его не из-за малодушия, а потому что не хотел быть навязчивым. Он думал войти в дом, как входит свой брат — крестьянин, возвращаясь с поля или из леса, как входит добрый приятель, которого все знают в горном селе.

Он тоже прищурился и, помолчав, сказал:

— Не продашь ли нам немного хлеба?

Зеленые глаза крестьянина засветились насмешкой.

— Хлеб? Продать хлеб? А чем вы заплатите за хлеб?

— Вот часы у меня есть. Отдам за кусок хлеба.

Партизан протянул ладонь, на которой лежали ручные часы, и сам окинул их пренебрежительным взглядом. Ведь по сравнению со всем пережитым, по сравнению с трудностями, которые можно преодолеть, добыв краюху хлеба, часы — ничтожная мелочь.

— Часы? В самом деле?

— Да. Часы.

— Зачем мне часы?

— Конечно, зачем тебе часы! Но, понимаешь, мы голодны, и я предлагаю тебе часы в обмен на кусок хлеба, сколько дашь…

— Зачем мне часы? — повторил хозяин.

Партизан посмотрел на часы, круглые часы, снятые с руки убитого врага; задумчиво рассматривал он во мраке грязной крестьянской избы эту никчемную сейчас безделушку.

— Часы, — повторил он, не зная, что еще добавить.

— Зачем мне часы? — протянул крестьянин, опустив уголки губ и хитро прищурив глаза.

Вошел мальчик. Он поднял голову и, часто моргая, думал, что бы такое сказать, как помочь товарищу?

— Часы за кусок хлеба, — решительно произнес Голый.

— Да есть у меня часы, и не одни, — сказал крестьянин. — Погодите, сейчас покажу.

В голове Голого блеснула мысль, что крестьянин медлит неспроста, но он отогнал ее — все опасения пересилила надежда раздобыть кусок хлеба! Не будь мальчика, он вел бы себя иначе!

Крестьянин отошел в угол комнаты, отодвинул бочонок, поднял какую-то доску, засыпанную мусором, и вытащил большой деревянный ящик.

— Глядите, — сказал он, показав на него партизанам.

В ящике лежала старая меховая папаха, а в ней восемь ручных часов, двое — золотых карманных и с десяток украшений — браслеты, брошки, кольца, цепочки. Крестьянин сунул руку в папаху и поворошил свое добро.

— Видал?! Нужны мне твои часы!

Голый положил часы обратно в карман, опустил руку и стал пристально смотреть на крестьянина. Сощурив глаза еще больше, чем крестьянин, он смотрел на него не мигая. Хозяин по-прежнему неприязненно глядел на пришельцев.

— У меня часов сколько душе угодно. На мой век хватит, прожить бы столько! Нужны мне твои часы! Гляди, гляди! — радостно восклицал он.