Векослав Калеб - Прелесть пыли

— Не стоит, — сказал Голый, — может, он мирный человек. Мобилизованный. И ничего так не хочет, как домой вернуться. Может, он нам еще в какой беде пригодится. Лучше, когда такие караул несут…

Они снова начали подниматься в гору, которая шла вверх от самого шоссе; они очень устали. Карабкались по крутому склону медленно, ежеминутно останавливались и отдыхали, прислонившись к стволам деревьев.

Во время одной из передышек мальчик сказал:

— Теперь мы идем к Посавине?

— Да.

— А далеко до нее?

— Самолетом или поездом — нет.

— Там равнина. Дороги прямые. Везде ровно. Пшеница зеленеет. А скоро уже пожелтеет. Золотистые колосья, золотистое море, я читал…

— Вот пойдем со мной в Банью, увидишь и пшеницу, и кукурузу, и каштаны, и картошку…

— И каштаны?

— Ну да, в лесу.

— Вот это чудо!

— Что — чудо?

— Каштаны — и в лесу?!

— Можешь рвать сколько угодно.

— И картошка есть?

— Что тебе далась картошка? Тебе бы все смеяться, а картошка — настоящее благо. С ней голода не знаешь. С картошкой всегда сыт. А у вас в Далмации нет картошки?

— Почему же? Есть, у кого есть.

— А ты ведь сам-то с моря?

— Из Сплита.

— Обязательно надо посмотреть твои края.

— В чем же дело? Это не трудно.

— Как сказать.

— Кончится война, приезжай.

— Приеду, честное слово, приеду. Давно я думаю, как выглядит море? Какая там вода? А вот никак до него не доберусь. Это у меня страшный пробел. До сих пор не видеть моря!

— А я равнины не видел. Славонии не видел.

— Гляди-ка! Кто бы мог подумать!

— А теперь мы идем в Славонию.

— Ну, идем-то мы не в саму Славонию, до Славонии еще далеко. Но в Банью можешь попасть совершенно свободно.

— Славония, богатый край.

Они тихо беседовали, привалившись к буку.

— Слушай, — сказал Голый, — давай попробуем раздобыть съестного. — Он вытащил из внутреннего кармана кожуха нож, наклонился и стал вырезать кусочки коры. Соскреб с нее мякоть и протянул мальчику горсть коричневого месива, а потом опрокинул в рот свою долю.

Они долго жевали терпкую деревянистую массу, воображая, что едят нечто гораздо более съедобное.

— Погоди, — сказал Голый. — Смотри — крестьянин.

На противоположной стороне ложбины по тропке не спеша поднимался от шоссе крестьянин, уверенный, что его никто не видит. На спине он нес вязанку хвороста.

— Где крестьянин, там и село, — сказал Голый.

Мальчик выплюнул кору.

— Неплохо, — сказал он.

— Лезем наверх. Село, по всей видимости, ближе к вершине. И мне совершенно безразлично, кто в селе. Проберемся к какому-нибудь домишку на отшибе.

Они двинулись по крутому склону, заросшему буками. Поначалу поднимались чуть ли не бегом, потом умерили свой пыл и зашагали ровнее, сберегая силы.

— Чем не моторизованная колонна, — сказал Голый.

Солнце загораживала гора. Они шли в прохладной тени. Лишь верхушкам деревьев перепадало немного солнечного тепла. Вокруг стволов, возле корней росла какая-то трава с широкими зелеными листьями, гладкими и скользкими — такая трава растет обычно в заброшенных холодных погребах.

Словно по ступенькам, взобрались на вершину. Тут их встретило горячее солнце. Сразу стало жарко — они были чувствительны ко всяким переменам, особенно к переменам температуры.

Прямо перед ними, на склоне холма, под его лесистой вершиной, раскинулось село.

— Вот оно, — сказал мальчик.

— Как в сказке, — сказал Голый.

— Краше не бывает, — сказал мальчик.

По обеим сторонам дороги тянулись бревенчатые дома. Одни стояли поодаль от дороги, другие — совсем на отшибе. Между ними шли дощатые или живые ограды, заборы. За околицей над селом виднелись узкие крутые полоски полей.

— Пойдем верхом, — сказал Голый, — чтоб не попасть под огонь на открытом месте. — Сказал он это нарочно — хотел подготовить мальчика к возможным неожиданностям. — Пойдем вон к тому домику наверху. — И он показал рукой на гору. — Он на вид гостеприимнее остальных; вон к тому, что один среди полей.

Этот дом стоял выше других, к тому же как раз мимо него лежал их путь. Около дома никого не было. У других домов, стоявших пониже, изредка появлялись люди: из дверей выбегали дети, женщины. В огороде возле одного из домов над грядками нагнулся дед. На гумне играло трое ребятишек, а над ними, на лужке, паслось несколько овец.

— Живет село, — сказал Голый. — Живет, словно оно одно на свете. Живет, — взволнованно твердил он.

— Живет, — повторил за ним мальчик.