Векослав Калеб - Прелесть пыли

— Село, — подтвердил Голый. — Настоящее, земное село.

— И, прижавшись друг к другу, они начали дружно стучать зубами.

— Спать, спать, — произнес Голый, старательно обходя мысль об ужине.

И на этот раз птицы огласили рассвет. А бойцы просыпались медленно, надеясь, что солнце даст им тепло, которым их обделила ночь.

— В дорогу, — сказал Голый, как только занялась заря. Он приподнялся на локте и стал оглядывать незнакомый край. Ночью все представлялось иным. Тогда ему мерещились горные массивы, высокие стены домов, скалы — теперь все выглядело гораздо мельче. Лишь там и сям высились ели или купы буков. Гора поднималась вверх, незаметно разветвляясь и опускаясь в ущелья, но дорога была сносная — не слишком крутая, не слишком каменистая, не слишком открытая, словом — ничего.

Селением даже не пахло. А за этой горой, как венец всех желаний, выглядывала другая вершина. Между ними могло лежать целое царство.

— Рано встанешь, больше наработаешь, — сказал Голый. — Берем быка за рога!

Мальчик сел, бессмысленно глядя в землю. Никакого интереса к предстоящему дню он не испытывал, привязанности к горам и дорогам тоже не выказывал.

Голый сидел, обняв колени. Ночь была не слишком теплая! У него еще и сейчас зуб на зуб не попадал.

— Кто рано встает, — заметил он, — рано и ложится.

Мальчик вскочил на ноги, перекинул винтовку через плечо.

— Пошли, — сказал он.

Голый немедленно последовал его примеру.

— Как интендант, объявляю завтрак оконченным, — сказал он, повесил на себя пулемет и двинулся за мальчиком.

Шли медленно. Осваивали новую дорогу. Справа в ущелье спускался лес, слева полого поднималась терраса; заросли кустов заслоняли горизонт.

Мальчик шел впереди. Его развалившиеся башмаки тупо и безжизненно стучали по камням, ступая по земле с какой-то болезненной неуверенностью. Голому хотелось придать шагам мальчика твердость, а ногам в башмаках — силу. Его даже немного раздражали эти итальянские ботиночки.

— Ведь совсем недавно вышли в дорогу…

— Какую дорогу?

— Да нашу!

— Какую нашу?

— Да эту, которой идем.

— Мы идем по камням да лесам, а не по дороге.

— Разве это не дорога? Такой дороги еще свет не видывал. И я почитаю ее, как никакую другую на земле. Поверь, это чудесная дорога. Подожди, пусти меня вперед, я утопчу ее своими ногами — они малость здоровее твоих.

Сапоги Голого затянули свою уже знакомую мальчику песню. Она тоже раздражала мальчика. Наводила на него тоску. Всегда одна и та же — голодная, усталая, глухая, бездушная. Мальчику казалось, что эта песня мешает ему, что это голос судьбы — глупой, никчемной судьбы. И он все сильнее ненавидел ее.

— Можно подумать, что ты знаешь, куда мы идем, — сказал мальчик.

— Знаю.

— Хорошо, скажи тогда, куда мы придем сегодня?

— В село и будем там обедать.

— Это шепнул тебе ночью святой Яков, спустившись по лестнице?

— Нет, другой, получше.

— Кто же это?

— Село всегда впереди, оно всегда нас ждет. Ждет дивное село, а может, и город ждет. И это правда, этого у меня никто из головы не вышибет. Имей это в виду.

Мальчик дал волю своему раздражению.

— Ха-ха-ха… Это мне известно.

— Ну вот!

— Только этим не проживешь. Ты мне кусок хлеба дай.

— Ладно, дам.

Дремлет земля, судьбе покорная, дремлет на праздниках и на пирах, и ищет разума, в глубь глядя черную, а там — лишь сердца истлевшего прах, — закончил Голый.

Мальчик заморгал, успокоился и снова устремил неподвижный взгляд прямо перед собой. На лице его опять появились морщины. Подавшись всем телом вперед, он почти автоматически выбрасывал ноги. Голый теперь вышагивал в своих огромных сапожищах рядом, каждую минуту поправляя пулемет и перекидывая его с плеча на плечо.

Мальчику не хватало воздуху. Голому тоже. То и дело они распрямляли плечи и дышали, как рыбы, выкинутые из воды. Желудок сжался. В нем была такая пустота, что она заглатывала не только весь воздух, но, казалось, и грудную клетку, и плечи. Они отчаянно напрягали мышцы спины, стараясь держаться прямо. Их одолевал сон, хотя они только что встали. Земля немилосердно тянула к себе, в глазах мельтешило, и время от времени то одного, то другого вдруг заносило в сторону.

Наконец они зашагали совсем автоматически, и им стало легче. Так, почти засыпая на ходу, они шли довольно долго. Солнце поднималось и грело все сильнее. Ласково веял теплый ветер. Зеленели деревья, щебетали птицы, синело небо, над вершиной белело облачко, в буйной радости поднималась трава. От всей этой яркой пестроты кружилась голова, и вот они уже не шагали, а плыли по безбрежной пучине жизни.