Дэвид Финкель - Хорошие солдаты

— И что я должна была отвечать? — спросила она сейчас, сидя у себя в кухне. — Что устала быть одинокой матерью? Что устала от пустой постели? Так я должна была ответить? Что это не жизнь, а дерьмо?

Подобные вещи она держала при себе. Она не собиралась ни говорить такое жене полковника, ни писать такое Ральфу, которому — она была уверена — она нужна была в бодром состоянии.

«С днем рожденья, ча-ча-ча», — пели дети, и она совершенно не собиралась сообщать ему, каких усилий стоила запись этого ролика: мальчики предпочитали смотреть телевизор или играть с друзьями, никто рта не хотел открыть, и ей пришлось шепотом командовать детьми и суфлировать.

«Привет, любимый! Ну-ка, угадай с трех раз, кто тебя любит? Я + А + Дж + Г, вот кто!!!!! Надеюсь, тебе понравились фотки, которые я раньше послала… у нас такая буря — ух!» — начала она электронное письмо поздним вечером 11 декабря, уложив детей спать.

Она ничего не написала про упавшую ветку, которая чуть не повредила машину, про то, как она молотком и ножом колола лед на тротуаре, потому что реагент так и не нашла, про то, что, посылая фотографии, переживала, что не внесла в дом на зиму садовый шланг и он это заметит.

Она не написала ему, что перед тем, как она смогла сесть за это письмо, ночь состояла из шагов, кашля, шума спускаемой воды в уборной и голоса усталой матери, пытавшейся успокоить напуганных мальчиков: «Приятных снов, мои красавцы, мои храбрецы».

Она спустилась вниз. Посмотрела на безмолвную фотографию, стоявшую на холодильнике. На муже была белая рубашка. На всей семье, когда они ходили в «Сирс» фотографироваться, были белые рубашки. Это было перед самым отъездом. Сейчас, спустя почти одиннадцать месяцев, она, конечно, скучала по нему, но к этому дело не сводилось.

— Я думаю, это обида. Глубокая личная обида. Негодование. На то, что это будет пятнадцать месяцев. На то, что я ращу детей одна. Что я должна справляться с жизнью в одиночку, — сказала она. — Ненавижу эту войну за то, что она сделала с моей жизнью.

Этого она тоже ему не писала. В ее электронном письме, где ничто, кроме времени отправки — 0.44 ночи, не указывало на ее усталость, говорилось дальше: «Школы завтра опять закрыты. Выпало еще больше осадков, так что мы, пожалуй, махнем на ледяную горку и всласть покатаемся! УХ! Помчимся во весь опор! Чем не способ приобщить детей к экстремальным видам спорта?! Я так ждала этой возможности выплеснуть адреналин!! Ха-ха! Я, конечно, понимаю, что без тебя это будет далеко не так весело, но что касается адреналина — я думаю, мы найдем случай вместе выплеснуть его в январе!!!»

На январь приходилась большая часть его отпуска. Он должен был вылететь из Багдада через шестнадцать дней.

— Меня беспокоит январь, — призналась она. — Каким он приедет?

«Я горжусь тобой! — написала она ему. — Твоя жена Стефани».

И вот пришла его очередь.

Домой.

Его томило нетерпение.

Он вылетел 27 декабря в час ночи. Сначала отправился в Форт-Райли, оттуда с семьей в Орландо, штат Флорида, оттуда опять в Форт-Райли, оттуда в Багдад — но перед этим заехал в Армейский медицинский центр Брука в Сан-Антонио посетить некоторых своих солдат, получивших серьезные ранения. После встречи с семьей это было второе, к чему он готовился, чего он ждал.

Несколько человек из его батальона уже побывали в АМЦБ и вернулись потрясенные. Среди них был специалист Майкл Андерсон, который 4 сентября ехал позади подорванного «хамви», в трех машинах от него. Через месяц, отправившись в отпуск, он поехал в АМЦБ к Данкану Крукстону, одному из двоих выживших солдат в этом «хамви».

— Смотришь, и сердце кровью обливается, — рассказывал потом Андерсон. — Я же помню Крукстона, каким он был. Взрослым парнем. А теперь, честно вам говорю, он выглядел как ребенок. И не скажешь, что взрослый человек. Ног нет. Правой руки нет. Левой кисти нет. Весь перебинтован. В защитных очках. Туловище в сетке какой-то. Не хочется такое говорить, но это жуть была, если честно, увидеть таким своего товарища. Дрянь была просто. Проклятое 4 сентября по новой.

Крукстон был одним из тех, кого хотел повидать Козларич. Всего их там было четырнадцать, включая шестерых, с которыми встретился, приехав в отпуск и проведя несколько часов в АМЦБ, Нейт Шоумен. Один потерял обе ноги ниже колен. Другой потерял глаз. Третий — большой кусок левой ступни. Четвертый — большой кусок правой ступни. Пятый — правую руку ниже локтя. Шестой — правую кисть. Они сидели в кафетерии за ланчем, и в какой-то момент кто-то помянул Козларича.