Дэвид Финкель - Хорошие солдаты

— Мне начхать было, — сказал он. — Я хотел, чтобы это случилось. В общем, кончить побыстрее, сам себя или они меня — не важно.

Самое поразительное, что никто не догадывался. Все это уже было тут как тут — сердцебиение, одышка, потные ладони, лихорадочный взгляд, — но по-прежнему в нем только и видели, что замечательного солдата, каким он всегда был, того, кто никогда не жалуется, кто выносит раненых на спине; и когда он вдруг начал настаивать, чтобы во время каждой поездки его местом было правое переднее в головном «хамви», никто не подумал, что он хочет погибнуть, все решили, что это самоотверженность подлинного лидера.

И этот-то замечательный сержант Шуман в один прекрасный день вошел в медпункт, открыл дверь с табличкой «Психологическая поддержка» и попросил помощи у Джеймса Тчапа. А теперь он летит домой.

Он вспомнил слова, которые сказал ему Тчап: «С твоим авторитетом ты, может быть, станешь примером для многих: люди поймут, что не надо стесняться сюда идти».

— От этого у меня стало хорошо на душе, — сказал он. А вот когда у него на душе было совсем неважно — это накануне отъезда, когда он велел одному из командиров своих звеньев собрать все отделение.

— В чем мы проштрафились?

— Ни в чем, — ответил он. — Просто собери всех.

Они пришли к нему в комнату, он закрыл дверь и сообщил, что завтра уезжает. Сказал и самое трудное: что это связано с его психическим состоянием. Сказал:

— Я даже толком не понимаю, что со мной такое. Знаю только, что я не в порядке.

— Надолго? — спросил один из солдат после паузы.

— Не знаю, — ответил он. — Может быть, совсем больше не приеду.

Они окружили его, стали жать ему руку, хлопать по плечу, по спине и произносить ободряющие слова, какие могли прийти в голову девятнадцати-двадцатилетним парням.

— Береги себя, — сказал один.

— Хватани там за меня пивка, — сказал другой.

Никогда в жизни он не чувствовал себя таким виноватым.

Утром в день его отъезда они отправились на задание, а он остался на базе, и, после того как они уехали, он не знал, чем заняться. Постоял немного один. Наконец вернулся к себе в комнату. Включил кондиционер на полную. Когда стало так холодно, что его пробрала дрожь, он оделся потеплее и продолжал сидеть под струей воздуха. Начал смотреть на своем компьютере «Апокалипсис сегодня» и нажал «паузу», когда Мартин Шин сказал: «Когда я был здесь, я хотел быть там; когда я был там, я мечтал об одном — вернуться в джунгли». Он посмотрел этот фрагмент еще раз. Потом запаковал свои лекарства. Собрал несколько упаковок еды, которые не сможет взять с собой, — вяленое мясо, макароны с сыром, копченые устрицы — и оставил парням с запиской: «Приятного аппетита».

И вот наконец настало время идти к вертолету, и он двинулся по коридору. Новость уже знала вся рота, и один из солдат, увидев Шумана, подошел к нему.

— Я тебя до сортира провожу, мне как раз приспичило, — сказал солдат, и этими словами Шуману пришлось довольствоваться как последними — последними, какие он услышал от ребят из 2-16 под конец своего пребывания в Ираке.

Он шел через ПОБ, и ему было нехорошо — болел живот, подступала тошнота. У посадочной площадки выстроились солдаты из других батальонов, и, когда приземлился вертолет, в него впустили всех, кроме Шумана. Он не понял почему.

— Твой следующий, — сказали ему, и, когда через несколько минут сел второй вертолет, ему все стало ясно. На вертолете был нарисован большой красный крест. Он перевозил раненых и убитых.

Вот что он, Адам Шуман, теперь собой представлял.

Он был ранен. Убит. Он закончился.

— Что-нибудь не так? — спросила мужа Лора Каммингз.

— Нет, все нормально. Просто захотелось посмотреть на грозу, — сказал Каммингз. Он тоже был сейчас дома, сидел на передней веранде после того, как проснулся в темноте от грохота взрывов. Нет, это всего-навсего гром, сообразил он и вышел посмотреть на грозу — первую в его жизни за месяцы и месяцы. Он видел, как молнии вспыхивают все ближе. Он почувствовал, что воздух стал влажным. Дождь, когда он обрушился на крышу, когда потекло из водосточных труб, когда вода стала пропитывать лужайку Каммингза и омывать его улицу, зазвучал у него в ушах как музыка, и, слушая, он задумался, который теперь час в Ираке. Два часа дня? Три часа дня? Случилось там что-нибудь? Маловероятно. Что-нибудь плохое? Что-нибудь хорошее?

— Надо достать зонты для девочек, — сказала Лора, и он задумался, где сейчас хранятся зонты — там же, где до его отъезда, или в другом месте?