Эдуард Володарский - Штрафбат

— Я не кривлю… я согласный.

— И расчудесно, Олег! — повеселел майор Харченко. — И по такому случаю…

Он выдвинул ящик стола, достал оттуда бутылку самогона, закупоренную кукурузным огрызком, две кружки, луковицу, краюху хлеба. Ловко нарезал хлеб, ножом развалил пополам луковицу, разлил самогон по кружкам, скомандовал:

— Бери, не тушуйся. Будем друзьями и соратниками.

Чокнувшись, выпили, захрустели луком.

— Хорош самогончик… — Харченко утер слезу. — Люблю, когда до печенок достает…

— И долго мне в стукачах ходить? — думая о своем, спросил Булыга.

— Не горюй, морская пехота! — усмехнулся Харченко, — Ты мне на комбата материал дай. И через пару-тройку месяцев я тебе погоны верну, и поедешь с чистой биографией в родную часть. Главное, материал дай!

— Чего это ты, майор, решил комбата закопать? — захмелев, нахально спросил Булыга.

— А вражина он, — со сдержанной злобой ответил Харченко. — Не наш человек — нутром чувствую! А для чего я партией и советской властью на эту должность определен? Чтобы таких вот тайных врагов на чистую воду выводить! И я его выведу! — Харченко ударил кулаком по столу. — И ты мне в этом святом деле поможешь! Поможешь?

— Помогу… — опустив голову, глухо ответил Булыга.

— Ну, тогда давай еще по одной. — И начальник особого отдела принялся разливать самогон по кружкам.

В полуразрушенном доме ночевали человек двадцать штрафников из роты Глымова. Кто-то спал, расположившись вдоль стен, на охапках соломы, на тюфяках, найденных в брошенных домах. Другие еще курили, разговаривали. Где-то за домом губная гармошка играла простую заунывную мелодию. Рассвет серел за окном.

В большой комнате на снарядном ящике чадила заправленная керосином сплющенная гильза. Вокоут ящика сидели солдаты, слушали, затаив дыхание и раскрыв рты, а худой мужчина в распоясанной гимнастерке увлеченно рассказывал:

— Он, значит, этого старика перетащил в свою камеру, а сам оделся в его рубище и притворился мертвым. Ну, стражник заходит, видит, старик помер. Его запихивают в мешок, завязывают и со стены сбрасывают в море. Он, значит, ножом мешок взрезал, всплыл и пошел к берегу. Ну, в тюрьме, понятное дело, хватились, что граф обхитрил их и сбежал. Но уже поздно — ищи его свищи! А граф добирается до прибрежной деревухи, сооружает там небольшую лодку и плывет по карте на другой остров.

— По какой карте? — спрашивает кто-то.

— Ну, я ж говорил, старик ему карту нарисовал того острова, где сокровища были спрятаны, забыл, что ли?

— A-а, ну так бы и говорил…

— А я как говорю?

— Так ты ж не сказал, что он эту карту с собой прихватил.

— А это трудно самому сообразить? — начал закипать рассказчик.

— Да не обращай ты на него внимания, Павел Никитич, давай, трави дальше! — раздались сразу несколько нетерпеливых голосов.

— Ну-у, хорошо… — Павел Никитич задумался, словно вспоминал, и продолжал. — Добрался он до острова, по карте нашел место, где закопаны сокровища, выкопал и отправился обратно. Что же он решил? Он решил отправиться в Париж и начать мстить всем, кто его посадил.

Булыга пристроился рядом с каким-то солдатом, стрельнул у него окурок, затянулся и спросил негромко:

— Чего он травит?

— Граф Монте-Кристо, — ответил тот.

— Чего-чего? — переспросил Булыга.

— Граф Монте-Кристо.

— Это про что? — не унимался Булыга.

— Заткнись, дай послушать.

Булыга стал слушать, а глазами искал Савелия Цукермана. И наконец нашел, вцепился взглядом, как коршун в курицу. Но Савелий ничего не почувствовал — он смотрел на рассказчика, казалось, слушал со снисходительной улыбкой, но вспоминался ему школьный вечер, посвященный годовщине Октября, убранная кумачовыми полотнищами сцена с огромным портретом улыбающегося товарища Сталина и надписью большими серебряными буквами: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ГОДОВЩИНА ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ!»

читал Савелий в глубокой тишине, стоя на авансцене.

Он замолчал, переводя дыхание, и зал обрушился аплодисментами, а Савелий стоял растерянный, в вельветовой курточке, белой рубашке, взмокший от волнения, и неловко кланялся.

И потом, когда он спустился со сцены, его окружили ученики, хлопали по плечам, спине, орали в самое ухо: