Эдуард Володарский - Штрафбат

Мокрой ватой Света стала осторожно протирать у Савелия между ног и вдруг отложила ванночку и вату, и наклонилась над Савелием, а потом встала на колени и прильнула лицом к паху юноши. Савелий тихо застонал, выгнулся весь, проглотил ком в горле, прохрипел:

— Света-а-а… м-м-м… — И судорога волной прокатилась по всему телу.

— Что, милый? — Ее лицо появилось над ним, и Савелий открыл глаза, увидел ее влажные улыбающиеся губы и глаза, лучившиеся неземным светом, и услышал ее горячий шепот: — Я люблю тебя… так люблю… больше своей жизни люблю…

Через несколько дней ему снимали гипс. Одноногий санитар большущими садовыми ножницами взрезал толстый гипсовый пласт и стал безжалостно отдирать вместе с прилипшими волосами. Савва заорал благим матом.

— Чего орешь? — удивленно спросил усатый санитар, а Света, наблюдавшая за операцией, тихо смеялась.

— Волосья отдираешь… больно… — простонал Савва.

— Волосья новые вырастут, — хмыкнул санитар. Главное — копыта целы, радуйся! — И стуча деревянной култышкой, санитар ушел, забрав гипсовую броню.

Савва с брезгливой миной смотрел на свои тонкие, как палочки, фиолетовые ноги, по которым тянулись узловатые уродливые шрамы.

— Вставай, вставай… — улыбаясь, сказала Света.

Савелий попытался встать и не смог, беспомощно глядя на Свету.

— Не могу… не держат…

Света перекинула его руку себе на шею, ухватила покрепче и, поднатужившись, подняла Савелия на ноги. Боясь упасть, он навалился на нее всем телом. Света пошатнулась, но устояла.

Они медленно шли по больничному коридору, и встречные ходячие раненые улыбались:

— Ну что, парень, встал на ноги? Молодец!

— Порядок в танковых частях — мотор стучит, колеса крутятся!

— Ну, Светка, прямо колдунья — подняла-таки парня!

— Он сам поднялся — ему лежать надоело! — отвечала Света.

Они вышли из госпиталя, и Савелий зажмурился от яркого холодного солнца, бившего прямо в глаза. Даже голова закружилась.

— Света… — прошептал Савелий, открыв глаза и глядя на солнце, на изрытую грузовиками и подводами дорогу, на черное поле и кромку леса, видневшуюся на горизонте.

— Что, Савелий? — так же шепотом спросила Света, обнимая его за талию и прижимая к себе. — Что?

— Я счастлив… — Он отстранился от девушки и медленно, с трудом передвигая негнущиеся ноги, пошел навстречу солнцу, протянул руки, словно хотел обнять его, и из глаз Савелия текли слезы…

Штрафники отправлялись в очередную разведку.

— С вами еще пойдет Идрис Ахильгов, — сказал Твердохлебов, кивнув в сторону смуглого кавказца с черными густыми усами, в фуражке, надвинутой на самые глаза.

— Грузин, что ли? — спросил Федор Чудилин.

— Ингуш, — ответил Твердохлебов. — Сам напросился… Тебе-то какая разница?

— Абсолютно никакой, комбат. С юности всех кавказцев не перевариваю, — улыбнулся Чудилин.

— Это еще почему?

— Трагедия души — долго рассказывать.

— Балаболка! — махнул рукой Твердохлебов. — К утру чтоб все как штык возвернулись. Задача ясна?

— Ясней ясного, комбат, — сказал Глымов. — Не впервой.

— Он по-русски-то хоть соображает? — спросил Чудилин.

— Лучше тебя, — сказал молчавший до сих пор ингуш.

Глымов рассмеялся:

— Тогда полный ажур.

— Вот его слушай, — сказал Ахильгову Твердохлебов, указав на Глымова, — а этого не слушай, балаболка он, трепло… — и указал на Чудилина.

Штрафники, сидевшие в блиндаже, негромко рассмеялись.

— Здрасте, я ваша тетя, — сказал Чудилин. — Что ж вы раздор загодя в разведгруппу вносите, Василь Степаныч?

— Никакого раздора, — улыбнулся Твердохлебов. — Сказал человеку, кто в разведгруппе главный. Пошли, горемыки, — и первым направился из блиндажа.

— Могу на дорожку карту бросить, что вас, ребятки, ждет в эту ночь, — весело сказал Леха Стира.

— Да пошел ты, гадалка хренова, — буркнул Чудилин. — Погадай на себя, когда тебе осколком яйца срежет!

Штрафники вновь негромко рассмеялись, а Леха Стира осуждающе покачал головой:

— До чего народ суеверный стал, срамота! А еще советские солдаты…

Вечерние сумерки были густыми, почти осязаемыми. В окопе Твердохлебов пожал всем руки, похлопал по плечу, и разведчики, одетые в стеганые телогрейки и толстые штаны на вате, заправленные в сапоги, полезли из окопа в плотную темноту. Один за другим. И растворились мгновенно. Даже шороха не было слышно.

— С богом, ребята… — прошептал Твердохлебов.

Холодный осенний ветер посвистывал в поле, небо было глухо-черным, и лишь мелькали кое-где мелкие слабьте звезды. Разведчики шли гуськом, стараясь лопасть в след впереди идущего. Шли молча, изредка поглядывая на небо. Первым шел Глымов, за ним — Идрис Ахильгов, последним Чудилин. Вдруг Глымов остановился.