Эдуард Володарский - Штрафбат

— Не могу.

— Почему?

— Не положено.

— Да кто узнает-то? Я в кузов с ранеными заберусь, кто меня там увидит?

— А патруль остановит, проверять начнет? Кому отвечать?

— Да у меня вон ранение в голову еще не зажило, посмотри! — Савелий встал на подножку, сдернул пилотку и сунул голову под нос младшему сержанту, показывая выбритый кружок со шрамом. Еще не сошли с кожи следы йода.

— Ладно, садись. Но в случае чего я тебя не знаю, сам без спросу залез.

— Спасибо, друг! — Савелий кинулся к кузову, легко перемахнул через невысокий борт и смешался с ранеными.

Темнело, и водители включили фары, грузовики, ревя моторами, тронулись, покатили, переваливаясь на буграх и колдобинах и ныряя в дорожные ямы.

Савелий сидел в кузове на корточках, держась одной рукой за борт, и его мотало из стороны в сторону, то и дело стукался плечами о плечи соседей. Сквозь рев моторов слышались стоны раненых, ругань, протяжные крики:

— Пи-и-ить! Дайте попи-и-и-ить, братцы!

— Водички-и! Глоток, братцы!

— Терпи, браток, скоро на месте будем! Терпи, говорю!

— Помираю, господи-и-и! Пи-и-ить дайте!

Глымов, Леха Стира и Чудилин шли ходами сообщения. Ночной мрак окутывал их, идти приходилось почти на ощупь. Время от времени Леха, шедший впереди, коротко посвечивал перед собой фонариком, бормотал сам себе:

— Кажись, сюда сворачивал… да, вроде сюда…

— Долго еще? — спросил за спиной Глымов.

— А хрен разберет… Изрыли всю землю, как кроты: заблудиться — раз плюнуть…

— Припремся прямо к фрицам в окопы — здрасте, не ждали? — усмехнулся Чудилин.

— Давайте в картишки скинемся под интерес! — подхватил Леха Стира.

— Ты давай ногами резвее двигай, катала хренов, — ругнулся Глымов, — идем уже черт знает сколько…

— О! Стоп, браточки, кажись, тута… — Леха Стира остановился, посветил фонариком: — Вон поворот, а за ним — яма и… дверь там…

Все трое перекинули автоматы наизготовку. Глымов еще зажал в руке лимонку, шепнул:

— Иди, чего стал?

Осторожно, шаг за шагом Леха Стира приблизился к повороту, заглянул за него, посветил и пропал в темноте. Глымов и Чудилин стояли, замерев.

Леха вошел из хода в огромную яму, опять посветил фонариком и увидел заветную дверь.

— Сим-сим, откройся… — Он махнул фонариком и позвал приглушенным голосом: — Эй, гаврики, давай сюда…

Когда Глымов и Чудилин вошли в яму, Леха уже открыл дверь и шагнул внутрь. Через секунду проем двери осветился подрагивающим желтым светом.

— Ну туды-т, твою маму-у-у… — шепотом протянул Чудилин, оглядываясь по сторонам огромного подвала, края которого тонули во мраке. Несколько громадных крыс метнулись под ногами и пропали между штабелей. Выражение лица у Чудилина было полуидиотское — он никак не мог поверить тому, что видит.

— Во немчура запасливая… во наготовила… — бормотал Глымов, и даже щека у него начала нервно подергиваться. — А тушенки… тушенки-то сколько…

— Петрович, ты глянь, сколько выпивона! — Леха Стира ринулся к ящикам, звякнул бутылками. — Ром ямайский, во блядь! Ямайский!

— Отставить! — пришел в себя Глымов. — Грузимся по-быстрому и мотаем отсюдова.

Они стащили со спин вместительные мешки, стали таскать коробки с тушенкой, галетами, фасолью, еще какими-то продуктами.

— Петрович, тут сигареты есть! Коробками!

— Отсырели небось? Ну, давай курнем.

Они разорвали одну коробку, достали пачку, закурили.

— Кисловатый табачок… — сказал Глымов. — Слабенький…

— Шикарный табак, Петрович, ты че? Ты глянь, сколько его тут!

— Во, сосиски! — крикнул Чудилин. — Точно — сосиски! Нарисованы! С пивком, а?

— А пива нигде не видишь? — спросил Леха Стира.

— Не вижу… сплошь вино… и ром.

— Может, хряпнем по баночке, Петрович? — предложил Стира. — Для сугреву?

— По баночке можно будет. На посошок, — Глымов сосредоточенно курил.

Они набили под завязку три мешка. Присели, откупорили бутылку рома, разлили по кружкам и выцедили все до последней капли, закусив тушенкой. Вместо хлеба хрустели галетами.

— Нет, Бог, небось, все же есть… — чавкая, проговорил Чудилин. — Поглядел на наши страдания и послал нам такую благодать…

— Это Леха Стира… — ответил, так же шумно чавкая, Глымов. — У него всегда на всякую дармовщину — ну, прямо собачий нюх.

— Почему это на дармовщину? Это все наше! Кровное! — Стира царственным жестом рукой обвел подвал. — На нашей земле, стало быть, наше!

— Ты, когда квартиры чужие чистил, тоже так рассуждал? — усмехнулся Глымов. После выпитого рома он явно повеселел.