Борис Саченко - Великий лес

— Что это ты вдруг? — с испугом посмотрела на мужа Алина Сергеевна, тоже останавливаясь.

Андрей Макарович ничего не ответил. Стоял, уронив голову, сосредоточенный, о чем-то мучительно раздумывал, лицо его отражало внутреннюю борьбу.

— Нет, нельзя возвращаться, — повторил после долгого молчания.

— А куда же мы денемся? — словами и взглядом, в котором не проходил страх, вопрошала Алина Сергеевна.

— Куда? А это надо обмозговать… Но возвращаться в Великий Лес нельзя. Ни в коем случае!

Он свернул с дороги, остановился в молодом, белостволом березняке. Поставил на траву узлы, кошелки, беззвучно прошептал: «Ну и ладно!»

И тяжело опустился на привядший мох.

Сознание возвращалось к Пилипу медленно. Он все куда-то не то летел, не то падал — так и свистело в ушах. И было невыносимо трудно дышать. Так трудно, что Пилип, в конце концов, не выдержал — перевернулся на спину, выпростал придавленную руку. Сразу полегчало, исчезло тягостное ощущение то ли полета, то ли падения. Резкий солнечный свет полоснул по глазам, ослепил.

«Где я? Что со мною?» — в страхе подумал Пилип.

Хотел подняться — и не смог: ноги были словно прикованы, что-то держало их, непонятная тяжесть давила, вжимала в землю все тело. Опять подвигал руками, потряс головой — дышать стало еще легче.

«Что со мною?» — мучил вопрос.

И неизвестно, сколько еще лежал — не то спал, не то был в беспамятстве.

Очнулся уже от холода. Его лихорадило, трясло, зуб на зуб не попадал.

Собрался с духом, приоткрыл глаза. И тут же зажмурился — глаза ничего не видели, словно их чем-то запорошило.

Поднял руку — по коже что-то потекло, посыпалось.

«Песок?.. Так это ж я… Не ранен ли?»

Пошевелился — нет, все, кажется, в целости, нигде не больно. Вот разве что в правом боку.

Ощупал рукою бок — крови не было.

«Видно, садануло чем-нибудь… А может, сам ударился, когда летел, падал…»

«А куда я летел, куда падал?»

Зеленый, в густой траве берег реки… Переправа… Облепленный людьми паром… Черный, как грач, Матей Хорик… Гул самолетов… Все это быстро-быстро проносилось, мелькало в голове, проясняя сознание.

«Бомбили… Переправу бомбили… И меня, видно, задело…»

«А где же Хорик? Где Матей Хорик? Он же сидел рядом. Неужели его?..»

С усилием разлепил веки. Удивился, до крайности удивился, что было темно — черная, как сажа, ночь окутывала землю.

«Долго же я так лежал… Отчего?»

Невероятная усталость, слабость вязали тело, делали его чужим. Но Пилип все же собрал последние силы, встал на ноги, выпрямился.

В голове, в ушах звенело, стоял гул, как будто кто-то невидимый бил молотом по наковальне, и удары эти болью отдавались под черепом.

Увидел, разглядел в темноте прямо под ногами огромную яму — он стоял на самом ее краю.

«Это от бомбы…»

Инстинктивно отпрянул в сторону, и тут же испуг сменился радостью: пронесло, остался жив, даже не ранен…

«Видно, взрывной волной меня отбросило… И песком, землей присыпало. А то бы ничего от меня не осталось. Ничего… Как от Хорика…»

Как пьяный, враскорячку переставляя ноги, побрел, сам не зная, не пытаясь сообразить, куда и зачем.

Позже, снова и снова мысленно возвращаясь к тому злосчастному дню и к той полубредовой ночи, Пилип не переставал удивляться, как это могло быть, что ему отшибло память, да настолько отшибло, что, как ни старайся, как ни заставляй себя, ни за что не припомнишь, не восстановишь отдельных моментов — полный провал. Один из таких провалов — все, что было после того, как он поднялся на ноги и побрел прочь от ямы, вырытой бомбой, от того места, которое едва не стало его могилой. Как долго он шел? О чем думал и что видел? Не помнил, ровным счетом ничего не помнил.

Выплыл из одури от какого-то внутреннего толчка. Он уже не шел, не лежал, а сидел. У самых его ног плескалась, словно вздыхала, гнала по широкой своей глади волны река. Светало — робкая, еще неуверенная поступь дня разгоняла сумерки, окрашивала в зелень деревья, кусты. Где-то, проснувшись, подала голос сорока. Щелкали, выводили свои трели соловьи — эти, видно, всю ночь не смыкали глаз.

Какое-то время Пилип слушал пение птиц, тщетно пытаясь понять, сообразить, где он и что с ним. Потом все же кое-что припомнил, в голове прояснилось.

Медленно, как бы через силу, но довольно внимательно, придирчиво осмотрел себя. Одежда была цела, нигде ни дырочки, но вся в песке, мелком, как пыль. Встал, несколько минут отряхивался. Ни сапог, ни котомки с провиантом, ни свитки, которую захватил с собою в дорогу, не было. Идти искать? Да где ты их найдешь!