Борис Орлов - Судьба — солдатская

— По избам давайте, — грубо сказал он, насупив такие же, как у Спиридона Ильича, густые, нависающие на глаза седые брови. — Что тут у меня, приют? — И, заметив, как поползли желваки по скулам лейтенанта, добавил, явно начиная хитрить: — Школу надо ремонтировать, к зиме готовить. Дети ждать не будут.

Бойцы нахмурились. Не понравилось им отношение председателя. Будто не война привела их сюда, а на досуге время они убивают.

Лейтенант вспылил. Спиридон Ильич отвел председателя в сторону и сказал:

— Ты… что?.. Обстановки не понимаешь? Мы это… ради себя, что ли? На кой нам леший эти пушки нужны бы, если не война? — потряс он винтовкой. — Половина из нас — твоих лет: кто сердечник, кто что… Наше ли дело по лесам да болотам просто так таскаться? А ты… — и укоризненно уставился ему в лицо, на шрам от клинка через весь лоб.

Взгляд председателя остановился на ощеренном носке сапога Морозова.

— Размещайтесь уж, — вдруг сказал он и добавил: — Не стесняйтесь, заходите в правление артели, мало ли что понадобится!

Разместились хорошо. Разравнивая сено, чтобы спать, Спиридон Ильич даже пошутил со своим бывшим приятелем — в одном партизанском отряде дрались в гражданскую войну, — бойцом Фортэ, который в истребительный батальон пришел тоже сам, по своей воле, но, как выяснилось, вояка оказался из-за слабости зрения еще хуже, чем Морозов:

— Ну вот, в школу, считай, нас приняли. Теперь не балуй, учись знай!

Фортэ посмотрел на него сквозь сильно увеличивающие стекла пенсне, улыбнулся и сказал в ответ:

— Намекаешь?.. Кое-как доплелся сам, а все бодришься.

Приставив винтовку к стене, Спиридон Ильич вышел из класса. По-хозяйски оглядел неширокий коридор, раскрыл окна — пусть проветрится. В учительской сказал лейтенанту, который изучал по крупномасштабной карте местность:

— Схожу в колхоз. Может, питанием помогут. И газетку опять же добыть следует — второй день не читали.

— Давайте действуйте, — не переставая смотреть в карту, ответил лейтенант. — Уломайте этого председателя. Может, барашка заколет — не убудет.

Морозов сходил в правление колхоза. Газет не достал — не было. Договорился о барашке. Послал за ним бойцов и вышел на крыльцо. «Умыться бы, пока то да се», — поглаживая острую нерасчесанную бородку, подумал он и поглядел вдоль улицы, отыскивая колодец. Его взгляд остановился на крайней пятистенной избе с высоким летником, резными наличниками и венцами, обветренными временем. Сердце Спиридона Ильича екнуло: в восемнадцатом году в этом доме располагался штаб карателей. «Как его? — силился вспомнить фамилию хозяина дома Морозов. — Нет, запамятовал… Паразит, предатель поганый. Из-за него пол-отряда потеряли… Да-а… А дом стоит, и ничего ему не делается». Спиридон Ильич отвернулся — о колодце забыл. Смотрел на кладбище — тогда его не было. Росли на том месте молодая малина да кустарник… Каратели свалили туда трупы… Тут и захоронили их крестьяне. Потом уж на месте захоронения поставили памятник — сбитые пирамидой доски венчала звезда, вырезанная из жести. Только надпись и была хорошая — в Пскове мастер-ювелир сделал… Так и началось это кладбище… Спиридон Ильич вспомнил, как в пятую годовщину гибели товарищей партизаны, оставшиеся в живых, посадили молодые березки вокруг братской могилы. «Матереют», — подумал о деревьях Морозов. В это время из-за кладбища показался военный. Он шел к школе. Спиридон Ильич спустился с крыльца. Ждал. В фигуре военного, в его походке, движениях было что-то знакомое. Спиридон Ильич протер полусогнутым пальцем заслезившиеся от напряжения глаза и вдруг… узнал. «Да Петр же это! Он!.. Конечно он, чертяка!» — И Морозов торопливо засеменил к нему навстречу. Видел, как Чеботарев сначала замедлил шаг, а потом совсем остановился.

— Петь!.. Петр!.. — кричал отец Вали. — Ну и встреча! — А сердце защемило: куда его несет в одиночку, что с ним случилось?

Он облапил Чеботарева длинными сухими руками, прижался к нему, как к сыну, похлопал по спине. Глаза Спиридона Ильича повлажнели. Не обращая внимания на упавшую с головы кепку, топтался перед Петром, мял его.

— Откуда ты, чертяка? — последнее время Морозов к месту не к месту часто употреблял слово «чертяка».

— Рота наша тут… стояла, — неуклюже высвобождаясь из его рук, ответил Чеботарев — понял уже, что роты здесь нет.

Он наклонился, поднял кепку Спиридона Ильича, держал ее и, думая о том, как потерял Валю, вдруг осознал, что обо всем придется рассказывать старику. «Убьет его эта весть, — Петр даже отвернулся. — Что же делать?» Смяв в руке кепку Морозова, он сошел с дороги. Отдал кепку. Они сели на камень-валун, где Шестунин любил играть в шахматы. Петр поправил пилотку. Смотрел на Спиридона Ильича, который, по-стариковски согнувшись, бил кепкой о голенище сапога, вытряхивая из нее пыль. Это был тот, довоенный, Морозов и не тот. Нос у Спиридона Ильича заострился, лицо осунулось, скулы отливали синевой. Этому Морозову можно было дать и за шестьдесят — старик стариком.