Ирвин Уэлш - Клей

Попробовал задуматься о всех: «кто?», «как?», «что?», «где?» и «почему?». Так ничего и не надумал. Прислушался к своим ощущениям. Стал гадать, сколько еще протяну.

Лучше не начинать.

Какое-то время просто тупо сидел, думал о неоконченных делах.

Да, лучше держаться. Пока все темы не разрулю.

Я уже перестал тешить себя иллюзией, что смогу сделать что-то полезное. Вытащил бутылку скотча и налил. Виски неприятно обожгло горло и пищевод. Вторая прошла получше, но страх не отпускал. Кожа липкая, воздуха не хватает.

Я все уговаривал себя, что это просто еще один день, который сменит еще одна ночь в долгом темном танце, тянущемся в неизвестное, куда дальше, чем ты можешь видеть. Жизнь продолжается, говорил я себе, и, может, я протяну еще довольно долго. Однако, вместо того чтоб успокоить меня, эта мысль вызвала ужас, который практически разрушил то немногое, что от меня еще оставалось.

Жить я, может, и буду, но лучше уже не станет.

Ты не представляешь, насколько крепко цепляешься за якорь надежды, пока не лишаешься последней. Ты уничтожен, выпотрошен и как будто уже не принадлежишь к этому миру. Как будто в тебе уже не осталось веса, чтоб держать тебя на этой земле.

Реальность распадается на составляющие, и твое зрение передает лишь размытый отпечаток, после чего непременно концентрируется на безнадеге, крайностях и космосе. Начинаешь хвататься за все подряд, за всякий бред, не важно, лишь бы казалось, что в этом можно найти какой-нибудь ответ: из кожи вон лезешь, чтобы понять свое назначение.

На стене напротив как будто есть ответ на вопрос о моем будущем. Самурайский меч и арбалет. Висят там на стене и пялятся на меня.

Будущее смотрит на меня прямо со стены. Не бросай на полпути, заверши начатое.

Я снял со стены большой самурайский меч. Вынул из ножен и посмотрел, как клинок сверкает на свету. Лезвие тупое, даже масла не отрежешь. Подарок Терри, он где-то стырил его для меня.

Но ведь лезвие так легко заточить.

Арбалет совсем не такой декоративный. Я снял его, он такой увесистый, вставил двухдюймовую стрелу, прицелился и, выстрелив, попал в красное посередине мишени на противоположной стене.

Снова сел, стал думать о жизни. Попробовал вспомнить отца, его мимолетные визиты.

– А когда приедет папа? – спрашивал я маму в нетерпении.

– Скоро, – отвечала она, а иной раз пожимала плечами, как будто говоря: откуда мне-то знать?

Промежутки между его появлениями делались все дольше, пока он не стал являться как чужой, непрошеный гость, чье присутствие только коверкает повседневную рутину.

Помню, как он пришел на день фейерверков. Мы были еще детьми. Он взял меня, Билли, Рэба и Шину в парк. Все мы были закутаны от ноябрьской стужи. У него были ракеты, и он просто воткнул их в промерзшую почву. Их нужно было вставить в бутылки, но мы решили, что он знает, что делает, поэтому ничего не сказали.

Нам с Билли было всего по семь лет – мы и то знали. Какого хуя он-то не знал?

Ракеты должны были взлететь и взорваться в воздухе, но его загорелись и взорвались прямо на холодной твердой земле. Он ничего не знал, потому что всегда сидел. Когда я рос, худшее, что моя мама могла мне сказать, – это что я такой же урод, как и мой отец. Я сказал себе, что никогда в жизни не буду таким, как он.

А потом я сел.

Два срока отмотал: один – ни за что, другой за дело. Даже не знаю, каким меня больше переебло. Ведь глупость – это самое страшное преступление. И вот я в своем районе, снимаю квартиру у приятеля Колина Бишопа, который уехал работать в Испанию. Прикол, все говорят, мол, никуда тебе отсюда не деться. Но мне действительно никуда не деться, здесь я и кончусь .

Весь день шпарит дождь, но я вижу, что всё, проссалось, над улицей встала радуга.

Внутри у меня все ходит ходуном. Теперь я думаю, многие ли, прежде чем уйти, сводят старые счеты. Немногие. Большинство надеется протянуть как можно дольше, поэтому им есть что терять, или же к тому времени, когда становится ясно, что это конец, они уже слишком немощны, чтобы действовать. Эти мысли придают мне сил.

Я почувствовал, что, хоть мир и сдал мне худшую из всех взяток, похуй, я все равно жив. Когда я вышел на залитую солнцем улицу проветрить голову, я, как это ни странно, почувствовал такую эйфорию, что искренне думал, что уже ничто и никогда не расстроит меня.

Конечно же, я ошибался.

И доказательства моей ошибки проявились буквально через пять минут.

Отсюда до магазов – пять минут. Когда я увидел, как она выходит с ребенком из газетного киоска, сердце мое заколотилось посреди груди, и я соскочил на другую сторону улицы. Но они были одни, его не было. Я просто не был в настроении с ним встречаться; не теперь, мы повстречаемся, когда я буду готов.