Мор Йокаи - Черные алмазы

Каульман решился на крайность. Он больше не давал себе труда казаться любезным.

— Предупреждаю вас, мадам, во Франции существуют неприятные законы, обязывающие жену жить вместе с законным мужем, выезжать с ним, подчиняться ему.

Эвелина в этот момент снимала золотые сандалии. Черные, пронизывающие глаза ее устремились на Каульмана.

— В таком случае я тоже предупреждаю вас, сударь, что во Франции существуют неприятные законы, по которым брак французских граждан, заключенный перед алтарем без гражданской регистрации, не признается властями и считается недействительным.

Каульман вскочил со стула, словно ужаленный тарантулом.

— Что вы сказали?

Эвелина сняла с ноги золотую сафьяновую сандалию. И, стоя в одной сорочке, босая, она бросила роскошные сандалии к ногам Каульмана.

— А то, что вот эти сандалии — еще ваши, но я, мадемуазель Эва Дирмак, принадлежу только самой себе.

— Кто вам это сказал? — изумился банкир.

— Тот, кто дал вам совет так поступить со мной.

Каульман оперся о стол: голова у него шла кругом.

— А теперь, — Эвелина взмахнула рукой, — впредь не забывайте, сударь, что это уборная мадемуазель Дирмак!

Не дожидаясь повторных напоминаний, Каульман схватил свою шляпу и кинулся прочь.

Бегство его было так стремительно, что ему уже и не остановиться, пока где-нибудь он не упадет без сил.

Полный крах. Спасенья ждать больше неоткуда.

Все складывалось так, как предсказал священник.

Еще вчера он ворочал миллионами. Отовсюду ему предлагали сотни миллионов, а завтра к нему же потянутся тысячи рук, чтобы весь капитал, включая наличность, расщепить на атомы, миллионы раздробить в гроши.

Нет иного выхода, как застрелиться или запустить лапу в акционерную кассу, загрести, сколько можно утащить с собой, и бежать, бежать куда глаза глядят.

Каульман предпочел последнее — он сбежал.

Эвелина воспринимала окружающее, как человек, которому после неудачно сложившейся жизни суждено родиться заново.

Она больше не жена.

И не вдова, которой есть что оплакивать из минувших радостей.

Она снова вернулась в девичество, перед ней раскинулось цветущее поле жизни, и она стоит в нерешительности, не зная, какой же цветок предпочесть.

Сердце полно пробудившихся неясных мечтаний, надежд, желаний — волшебная тайна ждет, чтоб ее разгадали.

На следующий день, получив известие, что Каульман бежал и уже никогда не вернется, Эвелина почувствовала, как с нее пали оковы.

Вольная птица вырвалась из клетки.

Куда летит вольная птица, ощутив крылами открытый простор? Разве вспомнит она, сколь роскошна была ее клетка, как заботливо ухаживал за ней хозяин, как вкусно ее кормили, сколь надежно оберегали от холода и недугов, как искусно учили ее петь?

Вольная птица думает только о том, куда направить полет.

Быть может, на воле ее растерзают, может быть, она замерзнет, и, уж наверное, она разучилась выискивать корм среди полей, — но все же она улетает. Ищет себе гнездо. Ищет спутника.

Эвелине не приходило в голову, что слухи о бегстве Каульмана повлекут за собой, как влечет невольника цепь, и пересуды о ней; что всюду уже идут разговоры, кому же достанется брошенная красавица.

Красавица, что играет в салоне более значительную роль, нежели на подмостках. На сцене она предстает лишь неопытной дилетанткой, в салоне же — зрелой актрисой.

Кого наречет она новым своим повелителем? Ибо эта мятежная держава, чье имя прекрасная женщина, навсегда сохраняет за собой право выбора короля, ей ничего не стоит принять отречение. Это самая необычайная конституционная монархия с кабинетом министров, не подвластным королю, где понятия о цивильном листе диаметрально противоположны нашим.

Итак, сейчас у нее нет правителя. Дворец пуст. А сердце исполнено радости, которой еще нет названия. Да и какое ей дать название?

О ком ей мечтать? Кто ей ближе всех?

Кому открыть прежде других, что она счастлива, безмерно счастлива, что она возрождается к жизни, что она обрела свободу?

На столе лежала визитная карточка Арпада.

Эвелина велела заложить карету, дала лакею записку с адресом и отправилась с визитом к семейству Белени.

Они жили неблизко, на окраине Парижа, где до сих пор еще сохранились одноэтажные дома.

Вдова Белени предпочитала жить в одноэтажных домах. Ее собственный дом — тот, что пошел с молотка, — тоже был одноэтажным.