Мор Йокаи - Черные алмазы

И во что же это обойдется Каульману? Ровным счетом ни во что. В одно доброе слово красивой женщины.

Пусть еще раз покажут свою магическую власть черные алмазы: черные глаза Эвелины. А там доставайся они тому, кто больше заплатит.

Каульман долго ждал возвращения священника, но, не дождавшись его, решил самолично отправиться к супруге.

Он не застал ее дома. Привратник сказал, что госпожа отбыла в театр.

Каульман забыл заглянуть в театральную афишу и лишь теперь узнал, что Эвелина сегодня занята.

Он помчался в оперу.

Первым делом он бросился в ложу супруги, но там, кроме компаньонки, никого не было.

Он оглядел из ложи зрительный зал. В партере сидело достаточно клакеров, в одной из лож у просцениума он заметил князя Вальдемара.

Да, князь лучше него знал, что Эвелина сегодня поет.

Затем он спустился в фойе; в театре знали, что господин Феликс — супруг мадам, и его пропустили в уборную Эвелины.

Эвелину он застал уже в театральном костюме, готовой к выходу.

Завидев Каульмана, она отвернулась с выражением досады: «Зачем он мешает ей в ту минуту, когда она готовится исполнять свое предназначение?»

— Я зашел пожелать вам доброго вечера, мадам!

— Могли бы отложить это на завтра.

— Что отложить? Вечер? Ха-ха!

— Не вечер, а пожелания. Ведь вам известно, как я каждый раз волнуюсь перед выступлением.

— Я боялся опоздать. Вы знаете, что цвет общества готов на все, лишь бы достать билет на ваш благотворительный концерт. Вы оставили хоть один для меня? — Господин Феликс был сама любезность и предупредительность.

— Нет, не оставила.

— Ах, отчего же? — воскликнул он, разыгрывая огорчение.

— Оттого, что никакого концерта не будет. Я отказалась от него.

Лицо господина Феликса мгновенно вытянулось.

— Не будете ли вы добры объяснить причину?

— После выступления. А сейчас мне пора на сцену.

С этими словами мадам удалилась из уборной и оставшееся до выхода время провела за кулисами.

Каульман занял место возле другой кулисы, откуда мог видеть и Эвелину и ложу у просцениума.

Эвелина играла слабо и пела тоже посредственно. Ее сковывал страх. В этот вечер она не только плохо интонировала, но и пропускала целые ноты. Было заметно ее волнение.

Но вышколенная клака хлопала ей так, что стены дрожали, а Вальдемар из своей ложи аплодировал, словно ему за это платили больше всех.

После заключительной арии из ложи Вальдемара к ногам Эвелины обрушилась целая лавина венков и букетов.

Эвелина не подняла ни одного цветка и торопливо скрылась в своей уборной.

Каульман вошел туда вслед за ней.

— Почему вы не подняли ни одного из этой груды красивых венков? — спросил он у Эвелины.

— Потому что я не заслужила их. Я чувствую, я знаю, что пела отвратительно.

— Но хотя бы в угоду тому, кто послал эти венки, следовало принять хоть один.

— Ах, так? Вам вправду, хотелось этого?

— Мне?

— Ну, да! Я полагаю, все эти венки от вас?

— О нет! Разве вы не заметили? Все они были брошены из одной ложи. Вы не узнали того, кто занимал эту ложу?

— Я не смотрела туда.

— Князь Вальдемар.

— Ах! Ваш страшный враг, тот, кто стремится вас разорить?

— О, князь очень изменился, он весьма сожалеет о прошлом и теперь он наш лучший друг.

— Наш друг? Чей?

— Как мой, так и ваш.

— Благодарю! Но я отказываюсь разделить эту дружбу.

— Здесь трудно что-либо разделять, мадам! Ведь он мой добрый друг, и для него открыты двери моего дома.

— А двери моего дома закрыты.

— В таком случае я вынужден сообщить вам неприятное известие. Ведь вы закончили свое выступление? Так что вам не опасно волноваться…

— Да, извольте говорить, — сказала Эвелина, сидя перед зеркалом и нежным кремом удаляя грим с лица, — я вас слушаю.

— Вы недолгое время сможете держать собственный дом. Князь Тибальд взят под опеку, а как вы могли подметить своим острым умом, парижский особняк — свидетельство его дружеского внимания к вам. Теперь с этим покончено. Мне же обстоятельства не позволяют снимать для вас отдельные апартаменты, так что в дальнейшем нам придется жить одним домом и, стало быть, естественно и неизбежно, что гости, желанные в моем салоне, будут и вашими гостями.

Эвелина освободилась от роскошною наряда королевы, сняла с головы диадему, с запястий — сверкающие браслеты.

— И вы полагаете, — спросила она через плечо, полуобернувшись к Каульману, — что, если обстоятельства вынудят меня оставить роскошный отель, я не смогу снять в Париже мансарду, где будет дверь, а в двери запор, и что если я пожелаю ее захлопнуть перед кем-либо, то ни один князь на свете туда не войдет!