Стивен Спендер - Храм

Стук колес возбуждал его так, что на фоне этого простейшего, изобиловавшего повторами ритма ему совершенно явственно слышались голоса Генриха и Иоахима, распевавших свои полуденные песни. Запомнились ему в основном мелодии, но была в одной глупой, сентиментальной песне одна глупая, сентиментальная строчка, которая безостановочно вертелась у него в голове: «Es war so wunder — wunderschön» [26] «Все было так чудесно-расчудесно» (нем.). .

Лондон и Оксфорд, куда, как ему было известно, он устремился, предвещали, казалось, невнятную серую пустоту, сплошной туман. Лето, которое он покидал, казалось больше, чем счастьем. Оно было откровением. В голове у него мелькнула мысль о том, что надо было лишиться рассудка, чтобы покинуть Иоахима и Генриха. Он должен был вечно бродить с ними по берегу Рейна. Теперь единственная цель его жизни — вернуться как можно скорее в Германию. Он запишет это в своем Дневнике.

Он задремал, вспоминая тропинки на берегу Рейна, которые они исходили, места, где они купались. Сама река превратилась в поток света, заливший землю и небо. Он увидел сверкающие круги пены, уносящиеся вверх от потока, тающие в пространстве. Солнце того лета, солнце! Солнце! Опьяненный солнцем, он погрузился в сон.

Лишь в ноябре 1932 года удалось Полу вернуться в Гамбург. К тому времени вышли две его книжки — стихов и рассказов. Стихи разошлись в количестве тысячи экземпляров, рассказы — двух тысяч. Стихи были встречены хорошо, рассказы — неважно. Он стал немного, но регулярно зарабатывать написанием рецензий, а иногда и статей, но лишь весной 1932 года у него возникла уверенность в том, что он будет постоянно получать четыре-пять фунтов в неделю. Это и позволило ему вновь съездить в Гамбург.

Его четыре-пять фунтов в неделю равнялись в переводе восьмидесяти-ста маркам. Плата за комнату, которую он снял в пансионе «Альстер», на берегу этого озера, неподалеку от торгового района города, составляла двадцать марок в неделю, включая утренний и дневной завтраки. Комплексный завтрак или обед в дешевом ресторанчике стоил одну марку; в ресторане получше — от полутора до двух марок.

Пансион «Альстер» был настоящим муравейником — его многочисленные комнаты тянулись вдоль коридора, точно некий кишечник. В середине находилась контора, тускло освещавшаяся лампами с желтыми абажурами. Там имелись два вздувшихся, обитых ситцем дивана и пузатые кресла. На стенах висели акватинты в сепии с изображением нимф, сильфид, статуи Гермеса в окружении дам в свободных одеяниях, а также рыцарей в доспехах и Фридриха Великого. Висела и вставленная в рамку фотография громадной гранитной перечницы — статуи Бисмарка в Гамбургском парке. Зимой в этом помещении, отапливавшемся огромной чугунной печью, пахло, как внутри картонного ящика.

В комнате Пола имелись кровать, стул, стол, платяной шкаф (на который он водрузил свой чемодан) — сплошь из одной и той же мореной сосновой древесины с многочисленными сучками. Сосновый стол, состоявший из двух склеенных частей, напоминал Полу корабельную палубу, надраенную перед боем. Боем с пером, бумагой и пишущей машинкой.

Клаустрофобию у него вызывала не комната, а непогода за окном. Проникала она и в комнату — в виде потеков и пятен сырости на стенах и потолке.

Из его Дневника, ноябрь 1932 года:

Всю неделю после моего приезда идет дождь. Местность между Гамбургом и Балтикой равнинная, и поэтому город насквозь продувает сильный северный ветер. Нынче, в начале ноября, на улицах слышна канонада проливного дождя. Дождь колошматит по домам и просачивается сквозь стены, точно они не каменные или бетонные, а бумажные. Ветер скачет из стороны в сторону по широким улицам. Озеро рассечено на тысячи водяных столбов, которые вместе с направленными вниз шипами ливня и града смахивают на зубы, скрежещущие во рту земли и неба. Ветер представляется неким великаном, завладевшим городом, чьи обитатели успели сбежать. Звуки уличного движения превратились в шуршание.

Разумеется, отправляясь в Гамбург в ноябре, Пол и не ожидал, что город встретит его июльской погодой — но не мог он предвидеть и ничего похожего на свирепость этой долгой, темной северной зимы. Она настолько отличалась от того солнечного лета двадцать девятого года, что, вероятно, вследствие потрясения, у него больше недели не хватало духу вновь связать оборванные нити той жизни, которой он жил в то лето вместе со своими молодыми немецкими друзьями. Сочтя само собой разумеющимся то, что они будут в городе, он никого из них не известил письмом о своем приезде.