Стивен Спендер - Храм

— Что значит, по-твоему, «проживать»?

— Ну, думаю, это значит, что всей душой и всем телом, каждым атомом того, что является или что я называю моей собственной персоной, я воспринимаю весь внешний мир и превращаю его в свой жизненный опыт, в свою жизнь. Делать это я могу только в настоящем времени и не могу ни в прошедшем, которое уже миновало, ни в будущем, которое еще не настало. Фотографии я люблю делать потому, что на фотографии прошлое есть прошлое, оно не притворяется будущим. Да и жизнью того, кто на нее смотрит, фотография не становится. Она принадлежит прошлому, и портрет для человека, который на него смотрит, так и остается во внешнем мире.

Пол почувствовал, как подвергается сомнению все, что казалось ему самым главным в его работе — в его жизни. У него возникло ощущение удушья. Он вспомнил о том, как слушал в доме Кастора Алериха моцартовский Кларнетный квинтет. С горячностью, которая заставила Иоахима в изумлении уставиться на него с застывшей на лице улыбкой, он произнес:

— Когда ты слушаешь, допустим, квартет Моцарта, Бетховена или Шуберта, в аранжировке звуков, которые издают инструменты, ты слышишь нечто уникальное, присущее только одному из композиторов. Каждый композитор в музыке по-своему уникален, и как бы он ни старался, никем из других композиторов ему стать не удастся. Есть голос, который принадлежит ему и только ему, голос, который бессмертен и больше, чем через сотню лет, остается в музыке Моцартом, Бетховеном или Шубертом.

— Возможно, — сказал Иоахим, — но мне бы не хотелось быть голосом для других людей, если ради этого приходится жертвовать способностью испытывать в жизни то, чего я больше всего хочу. По-моему, люди, которые живут без телесной оболочки после смерти, жили без нее и при жизни. Они пожертвовали своими жизнями ради мечты о бессмертии. Существовать в качестве Бетховена после смерти я хотел бы лишь в том случае, если бы готов был стать Бетховеном при жизни. А судя по тому, что я о Бетховене слышал, мне бы ОЧЕНЬ не хотелось им быть. — Он рассмеялся и просиял, сделав ударение на слове «ОЧЕНЬ».

Пол сказал:

— Ну что ж, надеюсь, сумей я достичь высот в своей поэзии, я был бы готов стать тем, кем потребуется.

Иоахим уставился на него чудовищно расширенными от полнейшего недоверия глазами.

— Ну и зачем же ты тогда здесь, вместе с нами?

Потом он оглушительно расхохотался и умчался вниз, к Генриху, который стоял у реки и раздевался. Ибо настал уже полдень, время, когда, непрерывно валяя дурака, Иоахим давал Генриху уроки плавания. Когда урок заканчивался, они завтракали на траве тем, что покупали накануне вечером в гостинице. В течение дня они ели очень мало. Поэтому кульминацией дня была вечерняя трапеза, когда они много ели и пили рейнское вино. Спать они ложились рано, потому что уставали, проведя целый день на открытом воздухе.

Погода всю неделю являла им свой неизменно безукоризненный внешний вид, и они двигались, казалось, сквозь дни, которые тянулись до самого горизонта и неслышно пульсировали за ним во всем мире. Каждое утро, когда они просыпались в очередной деревенской гостинице, в воздухе ощущалась прохлада грядущей осени, а над рекой нависал туман. Но туман вскоре рассеивался, и солнце вбивало в верхние слои кудрявых облаков пылающий клин. А ранним утром, когда они отправлялись в путь, солнечные лучи косо падали на реку, отбрасывая отраженные блики света на тени сводчатых выступов ее скалистых берегов. После того, как Иоахим с Полом заканчивали свой приватный разговор, Иоахим с Генрихом принимались распевать свои песни и пели, пока не наступало время купания. Потом, в полдень, когда лежать на солнце становилось уже слишком жарко, высокое небо затягивалось легкими облачками, чьи тени походили на бесчисленное множество мотыльковых крылышек.

На шестой день своего похода они взобрались на холм, на вершине которого стояла знаменитая статуя Германии. Эта исполинская бронзовая фигура могучей, облаченной в доспехи девы, грозно взирающей поверх Рейна в сторону Франции, была памятником исторического значения. Группы немцев собрались у ее подножия и благоговейно внимали гиду, который рассказывал о том, как в момент ее торжественного открытия бомба, подложенная поблизости террористом, едва не уничтожила императора, статую, да и весь склон холма. К счастью, бомба не взорвалась.

Генрих в то утро притих, явно взволнованный рассказом гида. От вершины холма к реке они шли в изменившемся расположении духа, объяснявшемся отчасти серьезностью Генриха, а отчасти тем, что изменился окружавший их ландшафт. Они шли через местность, где по обоим берегам Рейна высились крутые холмы с террасами и виноградниками и где заросли казались всего лишь зеленой плесенью на скалах. Неподалеку Рейн протекал мимо скалы под названием Лорелея, пристанища Рейнских Дев — золотой орды немецких стихов и песен. Но впереди их ждал совсем другой ландшафт, где холмы потянулись на восток, в глубь страны, а рельеф местности стал волнообразно меняться. От статуи Германии они осторожно спустились к реке. Когда они добрались до берега, Генрих серьезно, с трудом выговаривая слова, произнес: