Стивен Спендер - Храм

— Я коммунист. А весь этот древний патриотический хлам, — и он показал наверх, в направлении статуи Германии, — полнейшая ерунда. Все это вздор… сентиментальщина… все это давно устарело… и должно исчезнуть!

— Коммунист из баварской деревни! — воскликнул Иоахим. — Вот это уже и вправду забавно!

Пол был растроган, ибо не предполагал, что Генрих может о чем-то говорить откровенно — причем с явным равнодушием к тому, какое впечатление производит на своих спутников. Статуя Германии и патриотическая речь гида несомненно вызвали в душе Генриха противоречивые чувства, излившиеся в этом взрыве.

Но Иоахима раздражала даже мысль о том, что Генрих может придерживаться каких-то серьезных убеждений. Рассмеявшись, но и с некоторым презрением, он приподнял Генриха и бросил на траву.

— Коммунист! — вскричал он. — Интересно, кем ты в следующий раз назовешься? Кто тебе сказал, что ты коммунист?

Пока Генрих валялся на траве, Пол заметил яростный, негодующий взгляд, который он устремил на Иоахима. То был единственный увиденный им за время похода признак того, что Генрих наделен самостоятельной индивидуальностью — подавляемой, угнетаемой, мятежной собственной волей. Потом Генрих рассмеялся в своей мягкой, по-детски несерьезной манере, которая так пленяла Иоахима. Он поднялся и, стряхнув с плеч травинки и пыль, сказал:

— Я слушал оратора, который приезжал к нам в деревню и рассказывал крестьянам о коммунизме. Он сказал, что если мы все станем коммунистами, у нас будет много денег, и что больше не будет войн, а о моей маме будут заботиться и произойдет множество удивительных вещей. — Говоря, он пристально смотрел своими узкими глазами на Иоахима. — Наверно, все, что он сказал — чепуха, но я по глупости своей ему поверил.

На лице очарованного Иоахима вновь появилось изумленное выражение. Колеса того лета завертелись вновь.

Иоахим с Генрихом разделись для своего полуденного купания. Стаскивая с себя рубашку, Иоахим воскликнул:

— Коммунистический оратор в твоей баварской деревне! Вот это забавно! А я-то думал, самый великий оратор в Мюнхене — тот националист, о котором рассказывали мне друзья, тот, который произносит такие гипнотические речи, что слушать его ходят, как в театр. Говорят, выступает он весьма убедительно и все верят каждому его слову. Но стоит выйти из зала, как понимаешь, что все это полнейшая чепуха и что ты слушал безумца.

— Да, его я и слушал, — сказал Генрих. — В нашей деревне он всех убедил, в том числе и меня. Теперь-то я понимаю, что все это чепуха. Но я думал, что он коммунист.

Иоахим отвернулся, пожав плечами, и Пол увидел, что Генрих смотрит ему в спину с тем же выражением лица, что и тогда, когда Иоахим бросил его на траву.

Каким-то образом этот взгляд, столь очевидный для Пола, но не замеченный Иоахимом, разоблачил Иоахима в глазах Пола как человека недалекого и равнодушного. Впервые в душе Пола шевельнулись ехидные мыслишки по поводу экипировки, купленной Иоахимом в Кельне для этого путешествия: вельветовые шорты, фланелевая рубашка защитного цвета, берет, светло-коричневые кожаные походные башмаки на толстой подошве. Береты Пол презирал — если их носили не французы — больше, чем все остальные головные уборы. Теперь же он заметил, что этот берет, лихо сдвинутый на ухо, придает Иоахиму, хотя и только в данную минуту, грубовато-самоуверенный вид, лишь подчеркивавшийся голыми коленками ниже линии шортов. Что же до Пола, то на нем были старые серые фланелевые брюки того типа, что зовутся «оксфордскими мешками», подпоясанные тесьмой, и дешевая рубашка в зеленую полоску. Но он думал об Иоахиме, а не о своей неопрятной наружности. Пол сознавал, что его едва ли не презрительное отношение к внешнему виду Иоахима — это мимолетное физическое проявление чувства, которое он питает к Иоахиму и Генриху и которое не так легко поддается определению. Из всего сбивчивого политического заявления Генриха Иоахим понял лишь то, что Генрих глуп. Однако он не сумел понять того, что, позабыв на миг об осторожности, Генрих заговорил серьезно. Для Иоахима это был проблеск искренности, которую он в Генрихе не выносил и на которую отреагировал тем, что бросил его на землю. Если он Генриха любит, подумал Пол, он должен любить все, что в нем истинное даже если истина эта кажется неприятной.

Он заметил, сколь резко отличается ехидный профиль Иоахима от того впечатления, которое он производит, когда поворачивается анфас и кажется человеком великодушным, веселым и проницательным. В профиль он был ацтеком с насмешливым ртом, надменным носом, жестким пристальным взглядом — ацтеком безжалостным, тупым, упрямым, ленивым, своевольным, сутулым. Причина ненавидящего взгляда Генриха была Полу понятна.