Стивен Спендер - Храм

Уже темнело и становилось прохладно. Они возвратились в дом. Эрнст привел Пола наверх, в свой кабинет, и, усевшись рядом с ним на диван, стал показывать фотографии мест, где он побывал, и людей, с которыми развлекался на вечеринках. Снимки наводили скуку своей трафаретностью. Полу нетрудно было вообразить, каким образом Эрнст их делал. Лишь изредка попадались шутливые фотографии молодых людей, облаченных в причудливые наряды и гримасничающих или жестикулирующих перед камерой.

Одна фотография, лежавшая меж листами альбома, упала на пол. Пол поднял ее и принялся внимательно разглядывать. Не похоже было, что снимок делал Эрнст. На нем был запечатлен анфас молодой человек, наклонившийся вперед, подперев правой рукой подбородок. С его высоким лбом, зачесанными назад темными волосами и орлиным носом он немного смахивал на мексиканца. Внимательный, как у орнитолога в лесу, взгляд наводил на мысль о том, что парень дает указания фотографу. Казалось, он доволен тем, кого или что так пристально рассматривает: фотографом, другом. А может, фотографом был он сам.

— Кто это?

Эрнст издал негромкий подобострастный смешок:

— А, я предполагал, что тебе будет интересно. Это мой друг Иоахим Ленц. К сожалению, мама его не любит. Кажется, она и при тебе это сказала.

— У него удивительные глаза.

При этих словах Эрнст, взглянув Полу прямо в глаза столь же пристально, как смотрел, казалось, Иоахим, сказал:

— У тебя глаза красивее, чем у Иоахима.

Пол рассмеялся. Потом, увидев, что Эрнст обиделся, снова взял фотографию. Эрнст спросил:

— Хочешь познакомиться с моим другом Иоахимом?

— Очень.

— Ну что ж, собственно говоря, через два дня он устраивает у себя вечеринку. Ты приглашен. Он просил тебя привести.

— Что это будет за вечеринка?

— Ну, после Оксфорда она может показаться несколько необычной. Ты умеешь танцевать?

— Боюсь, что нет.

— Впрочем, не важно.

Вскоре после этого Пол сказал, что устал с дороги. Эрнст проводил его до комнаты. Оставшись один, Пол записал в своем Дневнике:

Отныне я начинаю жить.

На период оксфордских каникул решено:

Не выполнять абсолютно никаких домашних работ, заданных моим оксфордским наставником.

Теперь, оказавшись за пределами Англии, я займусь своей работой и отныне, останусь я в Оксфорде или нет, буду заниматься только ею и ничем иным.

Моя работа состоит в сочинении стихов и прозы. Весь мой характер, вся сила воли сосредоточены исключительно на моей работе. В мире деяний я всегда поступаю так, как велят мне друзья. У меня нет собственных убеждений. Это постыдно, я знаю, но это так. Следовательно, я должен совершенствовать ту сторону моей жизни, которая независима от других. Я должен жить и формироваться в своих произведениях. Моя цель состоит в достижении зрелости души. Отныне я начинаю вести сей Дневник. В него будут заноситься портреты людей и образчики разговоров, взятых из жизни. Помимо работы, я живу только ради своих друзей.

Наутро, когда Эрнст ушел на службу, фрау Штокман, как было условлено, повела Пола в Гамбургскую художественную галерею. Когда они вышли из дома, она ясно дала понять, что не намерена доверять ему весьма сложные ключи от входной двери. Если он будет уходить из дома один, сказала она, по возвращении ему каждый раз придется звонить в звонок для прислуги. Однако после одиннадцати вечера один приходить домой он не должен. В противном случае из-за него слуги не будут ложиться спать.

— Знаете, после войны, в период инфляции, все было таким ненадежным! Деньги стали стоить меньше бумаги, на которой их печатали. Не было никакого порядка. Кругом постоянно грабили, да и до сих пор в Германии безопаснее держать все на запоре. Нынче я всегда запираю дверь на оба замка.

Пол согласился с тем, что время наверняка было ужасное. Прежде чем она закрыла дверь, он еще раз заглянул в дом, темный, как недра пирамиды, с картинами, висевшими на цепях, точно жертвы культового поклонения искусству. А солнце снаружи походило на некоего безумного художника, который размалевал дорогу и листья синими и зелеными красками, скрутил ветви деревьев в петли, выставив их напоказ в увеличительных солнечных лучах, и залил мостовую и тротуар чернильными кляксами.

— Какая жара! — проворчала фрау Штокман. — Уф-ф! — и она обмахнула рукой лицо, отчасти для того чтобы освежиться, отчасти — как бы отмахнувшись от солнца.

Сев в такси, она с явным облегчением вздохнула в тени и знаком велела Полу сесть рядом. Как только машина тронулась, она заговорила: