Стивен Спендер - Храм

Такси подъехало к большой, покрытой лаком и обрамленной камнем дубовой двери резиденции Штокманов в миллионерском южном пригороде Гамбурга, отделенном от порта и торгового района города озером Альстер. На озере виднелись паруса, белые, розовые и голубые, которые, казалось, чистят поверхность воды, точно некие невесомые щетки. Эрнст двумя ключами открыл парадную дверь, и, миновав прихожую, они окунулись в мрачноватую величественность обшитого панелями, роскошно обставленного зала. Несколько минут они простояли там, дожидаясь, когда прислуга возьмет у Пола чемодан. Эрнст сказал:

— Если ты любишь современное искусство, то здесь есть несколько картин, которые должны тебя заинтересовать.

Пол увидел обнаженную фигуру работы Матисса и «Натюрморт с ирисами» Ван Гога. В ожидании прислуги он принялся ходить от картины к картине. Казалось, Эрнста немного раздражает желание Пола начать осмотр, не дожидаясь должным образом организованной экскурсии. Он сказал:

— Быть может, сначала, Пол, я покажу тебе твою комнату? — На слове «сначала» было сделано ударение. Он добавил: — Мама начала составлять эту коллекцию, когда изучала в Париже историю искусств. Уверен, что ей самой захочется показать тебе картины.

Вслед за горничной они поднялись по дубовой лестнице с полированными перилами.

Эрнст оставил Пола одного разбирать вещи. Комната была просторная, со вкусом обставленная, богато убранная коврами. Как только Эрнст вышел, Пол присел на кровать, потом по очереди в каждое из кресел и на стул перед письменным столом. Прежде чем распаковать вещи, он извлек из-под них одну из двух или трех книжек, которые привез с собой, и продолжил чтение с того места, где прервал его в поезде. Это были эссе Д. Г. Лоуренса. Потом он достал свою толстую тетрадь и принялся просматривать стихотворение, которое начал еще до отъезда из Лондона и теперь, после того, как ни разу за три дня на него не взглянул, надеялся оценить беспристрастно, словно стихотворение, прочитанное вслух другим поэтом — к примеру, его другом Уилмотом, — и услышанное впервые. Пол прочел его несколько раз, но с каждым разом, казалось, все больше утрачивал способность оценить его объективно. Постепенно оно становилось до ужаса знакомым. Тогда Пол попробовал сам себе прочесть его вслух. Когда он дочитал до середины второй строфы, раздался деликатный стук в дверь. Обернувшись, он увидел, что в комнату, едва успев постучаться, вошел Эрнст. У Пола возникло такое чувство, будто его поймали с поличным. Эрнст, льстиво улыбаясь ему, стоял в дверях. Пол почувствовал, что Эрнст осознает свое несколько более выгодное положение. Очевидно, только врожденный такт не позволил Эрнсту дойти до середины комнаты. Он подбоченился и смерил Пола оценивающим взглядом:

— Надеюсь, я не помешал! Ты ведь читал новое стихотворение? Ах, как интересно! — воскликнул он, откровенно гордясь тем, что в спальне его дома рождаются стихи Пола Скоунера.

Пол почувствовал себя неловко. Эрнст продолжал:

— Я шел только сказать, что обед будет готов тогда же, когда и ты. Сегодня мы к обеду не переодеваемся.

Пол воспринял его слова в буквальном смысле и через несколько минут заявился в столовую в той одежде, в которой приехал — твидовая куртка и изрядно помятые серые фланелевые брюки с небольшим пятном от пролитого джина. Галстук, к счастью, имелся.

В столовой стояли большой стол красного дерева и массивный мраморный сервант с медными ручками, над которым висела картина — изумрудные и алые яблоки на серой скатерти, на некоем буро-кораллового цвета фоне — кисти Курбе. Когда он вошел, родители Эрнста, герр Якоб и фрау Ханна Штокманы, уже сидели за столом. Фрау Штокман была крепкой, самоуверенной с виду женщиной, каждая из черт лица которой казалась огороженной отдельной сетью морщинок — тех, что окружают глаза, тех, что обрамляют рот, тех, что отвесно спускаются по щекам. Темные глаза были умными, рот — выразительным. Из-за небольшого перебора румян щеки казались чересчур яркими по сравнению с ее светло-серым платьем, гофрированным, как греческая колонна с каннелюрами.

Эрнст спустился к обеду в том же блейзере Даунинг-Колледжа. Под него он надел белую крикетку с отложным воротником, двумя треугольниками закрывавшим лацканы. С его холеными белыми руками, которые он положил перед собой на стол, точно лайковые перчатки, с его пристальным взглядом из-за очков в роговой оправе, устремленным на Пола, для игрока в крикет он казался излишне суровым.