Стивен Спендер - Храм

Пол сказал:

— Потом он привозит своего берлинского беспризорника в маленький домик в Кенсингтоне и знакомит Карла — ибо именно так зовут мальчишку — с матерью.

— Блестяще!..

Уильям подошел к камину и, всплеснув руками, сказал:

— А мать ВЛЮБЛЯЕТСЯ в Карла и отбивает его у «мистера С.». Она ПОБЕЖДАЕТ! Мать ПОБЕЖДАЕТ!!! Мать ПОБЕЖДАЕТ!

Оба оглушительно расхохотались, а потом умолкли.

— Мне пора, — сказал Пол. Он знал, что где-то средь всех этих головоломных вариантов Уильям уже отыскал ключ к написанию своего романа. — «Мистер С.» усыновляет Карла. Он нашел сына. А теперь мне пора в Гамбург. — Он встал.

— Если мне удастся когда-нибудь выбраться из этой дыры, я к тебе приеду. Или ты приедешь ко мне в Берлин.

— Ты пишешь роман о Берлине, а я напишу повесть о Гамбурге.

— Обязательно напиши, Пол, и пришли ее мне!

На лестнице Пол столкнулся с миссис Брэдшоу.

— Добрый вечер, — сухо вымолвила она, после чего весьма добродушно, с едва заметным оттенком злорадства, спросила:

— Ну что, поправился наш больной?

— Ему уже гораздо лучше, — сказал Пол. Он выбежал из дома и побежал по улице, перебирая в уме слова так, точно уже взялся за чтение Уильямова романа. При этом в голове у него уже зрел замысел романа, который он напишет о Гамбурге и пошлет Уильяму. Саймону же он напишет любовное письмо.

18 июля, когда согласованный с пароходным расписанием поезд из Кюксхавена подходил к городу, Пола начали одолевать дурные предчувствия. Прибытие поезда в Гамбург вечерней порой, когда первые огоньки загорались в окнах комнат, где немцы стояли поодиночке, сидели всей семьей за обеденным столом и беседовали, укладывали детишек в постель, а то и занимались своей немецкой любовью, внушало некий суеверный страх. Перед Гамбургом поезд миновал комплекс мостов и каменных набережных, и Пол (уже вставший в своем купе, чтобы снять с сетки багаж) разглядел улицы с их трущобами, многоквартирными домами и задними двориками. Внезапно он испытал такой острый приступ одиночества, как будто каждый огонек, светившийся в немецком окошке, издевался над его «английскостью», а каждая задернутая штора преграждала путь. Поезд с лязгом одолел последние стрелочные переводы и въехал в сводчатый полумрак огромного вокзала, где Пола охватила тоска по его английским друзьям. На какой-то миг наружность Эрнста Штокмана стерлась из памяти. Пол не был уверен в том, что узнает его у контрольного барьера, где он, как сказано было в последнем письме, будет ждать.

Сначала он узнал блейзер кембриджского Даунинг-Колледжа, и лишь потом — своего будущего гостеприимного хозяина. В Оксфорде доктор Штокман был похож на студента-иностранца, коего вполне можно принять за англичанина. Здесь же он отнюдь не походил ни на англичанина, ни даже на немца, а гляделся этаким гражданином мира, кочевником родом из ниоткуда и отовсюду. Пол осознал, что уже никогда больше не увидит в нем молодого немецкого студента из Кембриджа с учтивой гримасой на лице, сумевшего приноровиться к английской жизни. Причиной, по которой Штокман казался теперь столь не похожим на молодого человека, угощавшего Пола завтраком в «Митре», было, вероятно, то, что на сей раз Пол встречался с ним, намереваясь несколько недель погостить у него в Гамбурге. На перроне, по ту сторону контрольного барьера, лицо его напоминало голову запертой в клетке хищной птицы с костяного цвета клювом. Он надел очки, за стеклами которых поблескивали его глаза. Казалось, нервное напряжение, испытываемое ради вымученной улыбки, причиняет ему боль.

Когда они ехали в такси к дому Штокманов, чувство неприязни по отношению к Эрнсту начало улетучиваться. Он уже казался Полу человеком умным и чутким. По-английски он говорил с такой точностью выражений, которая то услаждала слух, то, будучи проявлением его педантизма, слегка раздражала. В полутьме такси Пол принялся изучать его лицо, на коем отражалась болезненная впечатлительность, граничившая с тщательно скрываемой обидчивостью.

Эрнст спросил Пола, как прошло его путешествие. Пол заметил, что, когда Эрнст улыбается, слушая его рассказ о двадцати часах светских развлечений на «Бремене», в улыбке его нет ни тени веселья. Улыбка то появлялась на его лице, то исчезала, оставаясь все такой же вымученной. Однако, когда Пол описывал любую сцену, имевшую хотя бы отдаленное отношение к сексу — к примеру, то, как пепельно-белокурый официант случайно уронил поднос с напитками, в результате чего на брюках у Пола образовалась лужица джина, — он улыбался столь двусмысленно, словно способен был углядеть в Половом описании всевозможные варианты скрытого смысла. Пол почувствовал неловкость и, взглянув на свои брюки, увидел на них пятно. Он пожалел о том, что рассказал эту историю.