Петко Тодоров - Идиллии

Со временем приходят и невзгоды: еще не свезли снопы с оголившейся нивы, как дождевые облака стали затягивать небо. Огненным змеем извилась средь них молния, и от грома сотряслась земля. Забушевали, налетели друг на друга вихри, вот один оторвался и несется сюда, другой погнался за ним, а третий поломал крылья о боярышник и, срывая на нем свою злобу, жестоко с ним схватился. Гнется, трещит, вот-вот выворотится с корнем боярышник, а в его ветвях, сжавшись в своем гнезде, две птички затаили дух, не смеют пошевелиться…

Занялась заря, наконец-то прояснилось небо, дружно вспорхнули и запели птички, а за ними выбрались из гнезда еще слабые птенчики, и по всему боярышнику рассыпалось дружное щебетанье.

Радовались птички, и не было конца радости и песням вокруг боярышника, хотя батраки убрали с нивы хлеб и все реже находилось для них зернышко в бороздах. Скоро ранняя изморозь опушила листья и травы, по утрам стало холодно, и все начали зябнуть. По черному пару опять потащил свою соху пахарь, поникли подле межи оставшиеся цветы, и однажды ранним туманным утром птички подхватились и всей семьей полетели за Балкан [19] Балкан — горы (тур.) ; в песнях, преданиях и живой речи болгарского народа издавна Балкан — собирательный поэтический образ старого мудрого отца, защитника и спасителя от недругов. догонять цветущую весну. Заглохла нива, по ложбинам потянулись сырые туманы, земля раскисла. Вихри развеяли солому и пух в гнезде, стужа и мороз угнездились в нем, как и всюду вокруг. Вскоре с потемневших небес затрясла своим ситом зима, и однажды утром проснулся терн, оглядел себя: весь осыпан белыми снежинками.

Уже все потеряло надежду дождаться светлых дней, когда опять над нивой повеял южный ветер, легкой дымкой зазеленели над бороздами озими, зашумели возле межи обнаженные ветви и стаи птичек потянулись с юга. Встрепенулся боярышник, поднял вверх хрупкие ветви: когда покажутся и его гостьи? И вот однажды под вечер, когда медленно шли пастухи за стадами, спускающимися в ложбину, птички-изгнанницы внезапно опустились на боярышник.

Сразу же поднялись споры, пререканья — одни хотят здесь остаться, другие не желают.

— Знаем мы его, знаем мы это старое гнездо! Надоело оно нам с прошлого лета!

— Полетим дальше! Другие боярышники, лучше этого найдем!.. Каждая совьет свое гнездо!

— Здесь мы вас выкормили, здесь мы все вокруг знаем… свейте себе гнезда на этих межах — как же мы оставим старое гнездо!.. — начали уговаривать их старшие.

Ни одна не желала слушать. Подхватились — кто куда разлетелись — никогда им уже не увидеться. Одни-одинешеньки остались старые птички, переглянулись, и больно уж им захотелось упорхнуть вслед за детьми. Одна пригорюнилась над гнездом, другая вспорхнула на верхушку и, только расправила крылышки, глядь: напротив с межи ей опять кивнула старая горечавка, усмехается куколь, а вон и фиалки… Потеплело у них на сердце, вспомнилось птичкам, как они делили радости и невзгоды с этими пестрыми цветами, и не хватило у них сил покинуть боярышник и свое старое гнездо…

Несколько лет тому назад меня настигла ночь в незнакомом равнинном селе. Стояла поздняя осень, надо было где-то переночевать, на постоялом дворе или в корчме. Я брел по селу, когда вдруг заметил старика, и подошел к нему спросить, где бы найти ночлег. Он стоял у своих ворот, готовый уйти в дом. Молча он оглядел меня, распахнул калитку, ткнул в нее палкой и как бы нехотя бросил: заходи. Мы вошли на широкий двор, засыпанный желтыми листьями грецкого ореха, и молча повернули к высокой галерее. Ни во дворе, ни перед домом нам никто не повстречался, словно мы входили в турецкое жилище. Поднялись по лестнице, и старик провел меня в комнату, где нас встретила его жена. Это была сгорбленная старушка с морщинистым смуглым лицом, но глаза ее, темные и живые, светились как у молодой. Она оказалась более гостеприимной: подала подушку, пригласила сесть и, как только поняла, что я у них заночую, принялась готовить ужин.

Потом я узнал: с тех пор, как женился и младший сын, они остались совсем одни. Просторный турецкий дом, не так давно не вмещавший всех, опять затих, как тогда, когда они откупили его у турка и вдвоем вошли в него. Теперь уже никто им не мешал, никто не стеснял их. Целыми днями они бродили по дому и не знали, чем бы занять себя.