Петко Тодоров - Идиллии

Я еще не кончил говорить, как старик закивал головой:

— Где ни встретишь горца — сразу его видно! И по осанке, и по разговору. Он будто сын из хорошего дома, кого вырастили отец с матерью. Знает себе цену, знает и своих, держит свою честь. Не увидишь, чтобы перед кем склонил голову. А равнинный человек — тот на всем готовом. Имущие они и богатые. А посмотри на него: вырос как на постоялом дворе. Потерял и себя и своих. Любой чужой человек, откуда бы ни взялся, помыкает им как батраком.

Он опять откинулся назад, и голову его окутало облачко табачного дыма; прислонился к стене и тихо, словно про себя, заговорил. Вместе с ним примолкший было сверчок опять завел свою песню, и его однообразный стрекот переплетался с рассказом старика.

— Равнинный житель… Знает ли он, как знаем мы, что это такое — обойти весной свои поля и посмотреть сверху на увалы и ложбины под тобой, и-и-и! Густая озимь только что покрыла поля в котловинах, сельские крыши тонут в облаках расцветших деревьев, где-то в небе курлыкают журавли, а вокруг тихо, будто все ждет — вот-вот снова родится Христос… С той поры, как мы спустились сюда, в хлопотах и заботах ни минуты не было у меня остановиться и осмотреться. Наверху я еще мальчишкой, бывало, подолгу там стоял — на красоту радовался. Стоишь один, цел-целехонек — не разрывают тебя на тысячу частей — смотришь, смотришь и чувствуешь, как тихой радостью наполняется душа. А если у кого наверху есть летняя кошара… Вечером подоишь, взойдет месяц, на лесные поляны падет роса, — выгони овец на поляну, встань на высокое место и достань кавал [20] Кавал — длинная деревянная пастушья свирель (тур.) . . Леса вокруг притихли; говорят, самодивы в такую пору бродят вокруг пастухов, — заиграй на кавале, и ничего тебе не страшно. Ты играешь, овцы щиплют себе травку на поляне, а Балкан — он позади тебя. Распрямился, просветлел, слушает твою песню… К полуночи напасутся овцы, загонишь их в кошару, а сам вытянешься в сторонке, в шалаше, под буркой. А тогда и лес подхватит твою песню. Словно до того деревья таились. А теперь, что взяли от твоей песни, передают друг другу. Закрой глаза, слушай, как дерево дереву шепчет, доверяет твое слово. Шепот уйдет и стихнет вдали, все примолкнет. Потом снова вернется, услышишь его: вот он возвращается. Как его повторяют тяжелые буковые ветки, вздыхают…

Стучала телега, скрипели колеса по размытой дороге, заживо оплакивали нас, — повернулся горец опять ко мне. — Такое горькое время тогда наступило, что пришлось нам оставить его — того, кто поддерживал нас все тяжелые годы. Потом, когда замирились, не набрался я смелости вернуться. Кто ходил — не нашел и пепла от своих очагов. Были и такие, что остались. Но через год-другой я увидел — сыновья их спустились сюда. Всех нас равнина соблазнила.

— Кто знает, как там сейчас наверху, ты ходил, видел? Там, где были хижины, села, теперь развалины заросли ежевикой, ни от чего следов не осталось. Весенним вечером разве что стая воронов завернет по старой привычке покаркать на тополях нашей заброшенной часовни, вспомнят они, что было тут когда-то… А Балкан! Эге-ге-ге, я и сегодня смотрел на него с холма, — как он синеет. Окутали его туманы, и из них, будто из облаков, вершины поднимаются — словно хочет он заглянуть сюда, — посмотреть, где его птенцы, живы ли дети его, дымятся ли еще их трубы… Посмотреть на них!

Он махнул рукой и, оборвав речь, опять начал выбивать трубку о ладонь. Старушка, стиснув колени руками, еще ниже склонила голову. А сверчок один продолжал стрекотать, словно заканчивал недовершенный рассказ старика.

Старый рогач застыл на месте. Кто он такой, этот серый олень, который пробрался под его кров и соблазнил его лань! Бродяга, слоняющийся в поисках пищи, или бессчастный строптивец, жаждущий схваток и славы?.. Смотрит старый рогач и не верит своим глазам. Укрывшись под темным шатром дуба, оба забылись в предутренней неге. Олень склонил голову над ланью, а она прикрыла глаза, опьяненная его дыханием.

Ни птичка, ни шепот листьев — ничто не смущает их упоенья. Деревья молча дремлют, зачарованные предутренними снами, и даже осина чуть трепещет листьями, как древняя вещунья, которая и во сне вещает, что случится на белом свете.