Петко Тодоров - Идиллии

Жницы еще пуще покатились со смеху. — Как кратунка… Бабушка тоже так говорит!

— Как кратунка!.. — подхватила, захлебываясь от смеха, другая: — И слово-то какое нашел…

Рале удивленно поджал губы: до сих пор он не слышал, чтобы девушки потешались над его речами.

— Да он совсем… — крикнула и Кипра. — Совсем стал никудышный. А мы вроде бы с парнем пошли…

— Ну и ладно… — небрежно бросил Рале и зашагал в сторонке, только нахмурил брови и недовольно повторил несколько раз про себя: — Буду я еще слова для вас выбирать…

Одна девушка что-то шепнула подружке в темноте, все тихонько захихикали. Другая попробовала было заговорить с Рале, и как только они примолкли и быстрей зашагали в гору, вдалеке из-за уснувших вершин, как ночная греза, медленно всплыл запоздавший месяц.

Словно по какому знаку, жницы остановились, повернули головы, из уст их невольно вырвалось: «О-о-о!»

И они притихли.

— Ну, а теперь на что рты разинули? — проворчал Рале, не поднимая головы.

Девушки, заглядевшись в раздвинутую месяцем даль, не слушали его. Месяц прошел сквозь тонкое сиреневое облако и засиял над ним еще ярче.

У Рале накипело на сердце, и ему нужен был только повод, чтобы сорваться:

— Месяца не видали, что ли, — со злостью бросил им он. — Каждый вечер всходит…

— Вы только послушайте его… — обратилась одна из девушек к подругам.

— Эх, Рале… — пожалела его другая.

Жницам не захотелось с ним пререкаться, они прибавили шагу, и на душе у них стало еще легче, а Рале, молчаливый и хмурый, потащился, как тень, за ними.

Он не знал, на кого сердиться, на девушек или на себя.

— …Все в свое время и все до поры до времени… Сколько раз в такие летние вечера и он останавливался на этом подъеме, чтобы посмотреть, как месяц серебрит и позлащает легкую, едва заметную паутину облаков. Притихла долина, опустела дорога, отовсюду понеслось стрекотание кузнечиков и убаюкало все вокруг. Изредка где-то вскрикнет птица, как в полусне прошелестит шепот созревших хлебов, а он стоит словно не в себе — заворожила его эта ночь и забылся он… Если он и не украшал себя светляками, разве мало царапали ему пальцы рогатые жуки! Мало он гонялся за ночными бабочками: за теми большими, с глазами на крыльях, что вслепую летают ночью в поисках счастья… И все-то словечки этих девушек знает Рале, да и сам их говорил, радуясь и ночи и месяцу, когда была в сердце радость… А теперь?…

— «Пропащее мое дело…» — сказал про себя Рале, и все ему вдруг будто опротивело. Понурил голову, как заезженная извозчичья лошадь, а кто бы ты ни был, раз уж понурил голову — известно: всякий доставит себе удовольствие пнуть тебя ногой. А Рале — не какой-нибудь, до недавнего времени его не трогали, а своим озорством и зазнайством он вызвал скрытую злобу и зависть у всего села. Он не щадил никого, а теперь все только и ждали, когда он споткнется, чтобы отомстить за его насмешки и проделки. И как только над ним не измывались! Отправится он в праздник в корчму, а кто-нибудь остановит его да и скажет: — Вон там, видал, не твои ли ребятишки дерутся? — Пойдет ли улицей куда по делу, другой спросит: — Что ни вечер, слышно, как кто-то кричит в печную трубу, что целую тысячу огреб, — уж не ты ли? — И конца нет хихиканью и ехидным словечкам. Даже теткин муж, которого он за человека не считал и с которым они и взглядом не обменялись с тех пор, как Рале покинул дедов дом, и тот… С годами у Рале вошло в привычку с утра, выйдя из дому, остановиться возле завалившегося плетня и размять в пальцах сочный стебель полыни — очень ему нравился ее крепкий горький запах. Натерев полынью руки, он подолгу стоял и нюхал их. Как-то мимо прошел со своей воловьей упряжкой теткин муж; не глядя на Рале, процедил сквозь зубы:

— Из полыни-то мармелад будешь варить? — Чтобы подслащать душеньку свою в зимнюю стужу… — и повел волов дальше.

Услыхал бы раньше Рале такое, и от кого — от бывшего батрака, который примаком вошел к деду в дом, он бы ему выдал — все село собралось бы здесь. А теперь только поглядел вслед: тот свернул со своей телегой вниз к пожелтевшим садам, обернулся и рассмеялся ему прямо в лицо, и Рале даже не стронулся с места и слова не молвил в ответ.

От этих насмешек и оговоров скоро тошно стало Рале, а когда кончились полевые работы и он опять закрутился вокруг бакалейщика, ему ничего не осталось, как так же оговаривать всякого, кто попадется. Такой-то, мол, встречался с такой-то, а такая-то наговорила на незнай-кого незнай-что — все, от чего раньше его с души воротило и чего он слушать не хотел, теперь подбирал одно к одному, словно на веревочку нанизывал. Сядет вечером в корчме, окружат его парни, и начнет — вряд ли и самые вкусные кушанья он так смаковал когда-то, как теперь сельские сплетни. А ежели случалось говорить о женщинах, парни только переглядывались: во сне ли бредит Рале или наяву говорит. О самом черте никто не слыхивал таких ужасов и чудес, какие он рассказывал о женщинах. Ни одной нельзя верить. Глазами своими и красой они только сводят человека с ума. Говорит, бывало, Рале, и сам не знает, что бы еще сказать, чего выдумать — глаза его расширяются, голос снижается до шепота, словно и он верит своим россказням и вправду боится женщин.