Петко Тодоров - Идиллии

Он вернулся к топчану и снова лег. Правду говорят старики: в каждом добром доме в очаге гнездится змея. Там, как к столбу на току, все вяжется — и кла́ду место там… Окончательно убедил себя Рале, успокоился и заснул.

С весной начались полевые работы. Как ни в какой другой год, Рале ни одного дня не сидел без дела. Кукурузу ли полоть, или на покос — бежал, куда позовут. И все давалось ему шутя, за что ни брался — работал за троих.

К концу поста перед Петровым днем еще не везде управились с сенокосом, как подошла жатва. После захода солнца долго румянится вечерняя заря за легким кружевом белых облаков, проходит час, другой, а все не темнеет. Повсюду зеленеют полевые дороги, обросшие ломоносом, бурьяном и терновником, белые, почти одинаковые цветы зеленика и тысячелистника запылились и привяли, среди них разбросаны желтоватый молочай и пупавка, ромашка с засохшими и облетевшими белыми лепестками. Золотая розга с желтыми, как крупные зерна, цветами поднялась уже по пояс человеку, а над ней вымахала ворсянка, на резных листьях которой не задерживается ни капельки росы. У шиповника облетели цветы, а плоды еще не покраснели. На нескошенных лугах клевер отцвел, над его темно-ржавым ковром, словно золотистая дымка, желтеет подмаренник. Там, где разросся зверобой и не отцвели одуванчики, эта дымка сгущается и почти не заметно ничего другого, а там, где желтые цветы рассеяны, пестреют синий василек и розовая мальва, ярко-красные маки и светло-голубые колокольчики. На скошенных лугах торчат только пушистые шарики отцветших одуванчиков да скачут кузнечики, будто играют в чехарду.

Над горными ущельями зажглась вечерняя звезда. С далекого поля возвращается Рале, за ним толпа девушек, каждая с серпом и паламаркой [16] Паламарка — деревянное приспособление для жатвы серпом (от греч. ). в руке. Он обмотал шею длинным красным шарфом, жницы спустили белые платки и повязали их крест-накрест на груди. У них усталые, обожженные солнцем лица. Из ущелий тянет свежим ветерком, от пожелтевших нив исходит густой запах созревших хлебов с примесью запаха душицы и свежей травы. Кто босиком, кто в шлепанцах на босу ногу, девушки идут по пыльной дороге, подсмеиваются друг над другом, отпустят шуточку и, прыснув в один голос, останавливаются посреди дороги.

Рале идет сторонкой, изредка усмехается их шуткам и поторапливает их, чтобы не задерживались, — они ходили жать на дальние поля в долину, а до села вон сколько, да еще в гору…

В бурьяне замерцал светлячок, две девушки, визжа и смеясь, бросились его ловить. Одна схватила и тут же выпустила из рук, другая подскочила и опять его поймала. У этой жницы были пышные кудрявые волосы — она сунула светлячка в свои косы. Подружки загляделись на нее. Она же заметила еще одного светлячка и погналась за ним. В пыльном бурьяне по обочинам замерцали огоньки, и жницы, словно не видали светляков, бросились врассыпную их ловить. Жучки не держались у них в волосах, и они отдавали их кудрявой жнице или сами совали их ей в кудри. Разукрасили подружку и, словно стайка воробушков, защебетали вокруг нее: всплескивают руками, смеются и наперебой кричат ей:

— Кипра, если б ты могла себя видеть!

Кипра осторожно, словно боясь растерять свои украшения, поспешила вперед, догнала Рале и спросила его со скрытым лукавством в голосе:

— Что скажешь, бате Рале — посмотри на меня! Хороша ли я?

Если бы сердце его не закрылось для веселья и радости, если бы он остановился здесь, в этом летнем сумраке, полном тихого шелеста безбрежных златоколосных нив, и взглянул на жницу, он увидел бы ту самую деву, которую мать не рожала и за которой царевичи отправлялись за тридевять земель в тридесятое царство. Так кротко, стыдливо поблескивают в ее темных кудрях ясно-зеленые огоньки… Это не светлячки — настоящие изумруды в невидимой короне.

Задумавшись, Рале оставил жниц позади и совсем не замечал их забавы; он едва взглянул на Кипру и промямлил:

— Хороша… Девка, ну, как кратунка… [17] Кратунка — тыква причудливой формы, подобной бутылке, или сосуд из нее; в переносном смысле — дурочка (болг.) .

Девушки разразились таким дружным смехом, что Рале, уже было зашагав вперед, опять остановился, оглядел их, не зная, что сказать.

— Все вы хороши… — проворчал он, словно хотел поправить дело.