Фрэнк Норрис - Спрут

Он просунул указательный палец в кольцо предохранителя и принялся крутить свой револьвер с невероятной быстротой, так что крутящееся оружие превратилось в пятно синевато-стального цвета. И вдруг, ничуть не затормозив, как казалось, вращательного движения, выстрелил, и крошечная щепочка от настила у ног Энникстера взметнулась вверх.

— Знай наших! — воскликнул Дилани. Напуганная выстрелом лошадь взвилась на дыбы. — Нет, ты постой, погоди минутку! Что-то больно тут светло. Вот та лампа мне глаза слепит. А ну, поберегись, а то свинцом угощу!

Второй выстрел погасил лампу над подмостками для оркестра. В толпе гостей раздался вопль. Люди сбились в кучу, как кролики в загоне.

Энникстер, однако, не дрогнул. Он стоял шагах в тридцати от пьяного головореза, не вынимая рук из карманов, настороженный, посверкивая глазами.

Вспыльчивый, от любого пустяка готовый лезть на рожон, Энникстер в минуты настоящей опасности проявлял завидное хладнокровие.

— Ты, это, не больно-то… Не забывай, что я от тебя глаз не отвожу! А руки держи в карманах, если хочешь еще немного на этом свете пожить, понятно? И не вздумай в задний карман лезть, а то твоим дружкам тебя в мертвецкой завтра утром придется опознавать. Когда я зол, меня величают Надежей гробовщиков, и неспроста. Ну, а сегодня я до того зол, что аж самому страшно. Когда я здесь управлюсь, население наново придется пересчитывать. Ну, ладно! Мне ждать надоело. Я ведь на танцы посмотреть приехал.

— Ну-ка, Дилани, отдай лошадь, а сам выметайся! — сказал Энникстер, не повышая голоса.

Дилани изобразил крайнее удивление. Он смотрел на Энникстера сверху вниз, не сводя с него вытаращенных глаз.

— Что ты сказал? — вскричал он. — А ну, повтори! Если ты что затеваешь, то смотри, хорошего не жди.

— Ладно уж, детка! — пробормотал Энникстер. — Сам, часом, чего-нибудь не дождись.

Говоря это, он выстрелил. Дилани только появился в воротах амбара, а у Энникстера уже созрел план. Револьвер был у него при себе, и сейчас он выстрелил прямо сквозь материю, не вынимая рук из карманов.

До этого мгновения Энникстер чувствовал некоторую неуверенность. Без сомнения, в первые минуты он с радостью ухватился бы за любой благовидный предлог, чтобы уладить дело мирным путем. Но звук выстрела придал ему веры в себя. Он выхватил револьвер из кармана и выстрелил вторично.

И тут начался поединок. Выстрел следовал за выстрелом, воздух пронизывали струйки бледно-голубого дыма, будто дротики, кинутые сильной рукой; потом эти струйки расплывались и поднимались к потолку, где плавали зыбкими слоями. Скорее всего, намерения убить ни у того, ни у другого не было. Оба, как по уговору, стреляли, не целясь: каждый стремился лишь разрядить револьвер и самому не попасть под пулю. Они больше не осыпали друг друга оскорблениями — теперь за них говорило оружие.

Впоследствии Энникстер не раз вспоминал эту минуту. Мог без малейшего напряжения восстановить в памяти всю картину: многолюдное сборище, жмущееся по стенам амбара, гирлянды фонариков, смешанный запах хвои, свежераспиленных досок, духов и порохового дыма; выкрики потрясенных, испуганных гостей; лошадиное ржание, беспорядочная стрельба, дробный перестук копыт; возбужденное лицо Хэррена Деррика, мелькнувшее у входа в сбруйную, а на пустом пространстве посреди помещения — они с Дилани, быстро лавирующие в облаках дыма.

В револьвере Энникстера было шесть патронов. Ему казалось, что он выстрелил уже раз двадцать и, несомненно, следующий выстрел будет последним. И что тогда? Он напряженно всматривался в синий туман, с каждым разрядом все более сгущавшийся между ним и его непрошеным гостем. Из чувства самосохранения придется «влепить» ему хотя бы одну пулю. Плечи и грудь Дилани внезапно поднялись из дыма совсем рядом — это снова встала на дыбы обезумевшая лошадь. Энникстер впервые за все время решил как следует прицеливаться, но не успел он спустить курок, как кобыла, уже без седока, метнулась в сторону с болтающимися поводьями и налетела с грохотом на ряды стульев. Дилани с трудом поднимался с полу. Из запястья у него струилась кровь, и револьвера в руке больше не было. Он повернулся и побежал. Толпа расступилась перед ним, он кинулся к выходу. И исчез.

Двадцать человек тотчас бросились к лошади, но она вырвалась и, одурев от страха, ничего не понимая, дрожа с ног до головы, кинулась в угол — туда, где стояла эстрада. С налету кобыла врезалась в стену — с такой силой, как будто с размаху ударили мешком, набитым камнями, — и расшибла себе голову. Повернулась и снова, как разъяренный бык, ринулась на людей, капая кровью с рассеченного лба. Толпа с воплями шарахнулась прочь. Какого-то старика лошадь все-таки сшибла с ног и чуть не затоптала. Но вот она наступила на волочащуюся уздечку и со страшным грохотом кувырнулась с копыт прямо на сдвинутые в углу, частично перевернутые стулья, так что в воздухе и мелькали судорожно дергающиеся ноги и брызнули во все стороны щепки. Но тут на нее гурьбой навалились мужчины: кто дергал за удила, кто уселся на голову, все кричали и размахивали руками. Минут пять она барахталась и вырывалась, потом, постепенно, начала успокаиваться и только время от времени так глубоко, со всхлипом, вздыхала, что казалось, вот-вот полопаются подпруги, недоуменно и умоляюще поводила глазами, трепетала каждым мускулом и лишь изредка вскидывалась, чтобы тут же затихнуть, как истеричная барышня. Наконец она присмирела и уже не пыталась вскочить. Мужчины дали ей подняться на ноги, сняли седло и отвели в пустое стойло, где она и осталась стоять — понурив голову, подрагивая бабками, опасливо озираясь по сторонам и изредка тяжело вздыхая.