Орхан Кемаль - Происшествие

Когда идет прополка или, например, молотьба, его неделями не бывает в имении. Из мужчин там остается Ясин-ага Да пастухи. «А дядя? — вспомнил Залоглу. — Ну, не станет же он приставать к жене своего племянника? Не кызылбаш [51] Кызылбаш — член мусульманской секты, допускающей браки между родственниками. ведь он!» — И все-таки на душе стало неспокойно, горько стало на душе. Он выругался. Но тут же представил себе дядю с насупленными бровями… Что же он молчал, когда дядя ножницами отхватил ему усы? А сколько раз он молча сносил пинки от дяди…

То пинки в детстве, а то совсем другое дело — вопрос чести…

Порядочный человек обязан постоять за себя, и никто его за это не осудит. Во имя чести можно убить не только дядю, но и отца своего. И аллах так повелевал…

…Из флигелька, где жил Ясин-ага, доносился звонкий голос Гюлизар. Залоглу остановился у открытой двери. Гюлизар была занята уборкой. Только тут он вспомнил, зачем пришел. Самое время, решил Залоглу. Он шмыгнул мимо двери и бегом направился в кухню через парадный вход.

Гюлизар, почувствовав на себе взгляд, обернулась. Мелькнула тень. Гюлизар выглянула из двери и успела увидеть только спину Залоглу, скрывшегося за парадной дверью.

Гюлизар насторожилась. Куда это он пробирается, будто вор? Музафер-бей наказывал глаз не спускать с этого бездельника. Гюлизар и то заметила, что парень пристрастился к вину и стал потаскивать из кухни что повкуснее, в особенности икру. Добро бы сам ел — пусть его, на здоровье. А ведь у него хватит ума всякий сброд кормить…

Гюлизар бросила веник и пошла следом. Дверь в кухню; была приоткрыта. Она заглянула: Залоглу торопливо накладывал на большое овальное блюдо закуски, оставшиеся от вчерашнего ужина.

Гюлизар открыла дверь.

— Бог в помощь, эфенди!

Залоглу вздрогнул и обернулся.

— Добро пожаловать, — сказал он, убедившись, что это только Гюлизар.

— Ты что делаешь?

— Да ничего, так…

— Куда тебе столько?

— Чем выбрасывать-то… Ведь дядя этого есть не станет…

— Кому, спрашиваю, собрался нести?

— Да бедняге Хафызу.

— Водки бы бутылку отнес, — неожиданно посоветовала Гюлизар.

— Если ты позволишь. Он будет очень рад.

— Правда?

— Еще как. Да, он просил передать, что целует в черные очи свою милую Гюлизар.

— Ах ты… — Гюлизар даже растерялась. — Это еще что за разговоры?..

Она с минуту наблюдала, как Залоглу укладывал закуску, а затем предложила:

— Ну и пили бы здесь.

— А можно?

— Почему нельзя? Ясина нет, подглядывать некому.

— Средь бела дня, у всех на глазах…

— А ты все о своей милой тревожишься, имама за себя хлопотать заставил… Красивая она у тебя?

— Кто, Гюллю? Красивая. Помнишь, вечером здесь одна в голубом была?

Гюлизар вспомнила женщину в голубом платье, одну из гостий Музафер-бея.

— Ну?

— Походит на нее, только выше ростом и приятнее.

— Такая же беленькая?

— Такая же.

В Гюлизар заговорила ревность. Они будут жить под одной крышей. И Музафер-бей тоже. Он еще заставит Гюлизар прислуживать новой «госпоже». Она, Гюлизар, останется ни при чем, а хозяйкой дома станет какая-то фабричная девка. «Гюлизар, сделай то, сделай это». Фабричная девка будет помыкать ею и еще велит называть себя «госпожой».

— Послушай-ка, ты вразуми свою жену. Пусть она не вздумает командовать мною.

Залоглу расхохотался.

— А что ты сделаешь?

— Пожалуюсь бею. Мне никаких начальников и командиров не надо, запомни! И так житья нет…

— На что жаловаться-то будешь?

— Я знаю на что!

— А он тебя послушает?

Гюлизар взвизгнула.

— Меня не послушает? Да я самое меньшее десять лет терплю из-за него мучения. Он забрал меня от красавца мужа. Что ж, ладно, он господин. Пожертвовала мужем, стала его рабыней… И все думаешь, почему? Пленил он меня, все, что было, ради него бросила. Я не жалею, но чтобы какая-то…

— Не «какая-то», а моя жена!

— А хотя бы и твоя жена! Кто ты рядом с дядей?

Залоглу вскипел.

— Кто я? Я его наследник! Он умрет, и все, что ты видишь, будет моим!

— Так! Значит, ты ждешь дядиной смерти, — прищурилась Гюлизар. — Ну подожди! Дяде будет интересно узнать об этом.

Залоглу не на шутку испугался. Если Гюлизар распустит язык, он пропал. Все пойдет кувырком, дядя может выгнать его из дому. Он подсел к Гюлизар.

— Да продлит аллах его дни, — неуверенно начал он, — но, когда он умрет, ты останешься венцом на моей голове, сумасшедшая. Провалиться мне на этом месте, если я променяю тебя на дюжины таких, как Гюллю. Твое место свято, и никто не посмеет обидеть тебя.