Орхан Кемаль - Происшествие

Музафер остановил его нетерпеливым движением.

— Ладно, ладно. Ты все-таки позови мне имама. Или… постой. Гюлиза-а-ар!

Гюлизар отозвалась из-за двери.

— Рамазан там? — крикнул Музафер. — Позови его ко мне!

Он обернулся к Ясину. И хотя он по-прежнему не верил во всю эту чертовщину с явлением Махди, сказал, просто чтобы доставить удовольствие старику и Хафызу-Тыкве:

— Займись-ка этим делом сам, Ясин. Найди Джемшира, расскажи ему обо всем. Подкинь ему несколько курушей…

— Сколько ему дать?

— Откуда я знаю? Этот тип продает своих дочерей за деньги, падок на деньги, проходимец.

— А если он запросит несколько тысяч?

— Хватит ему за глаза и одной тысячи, и этого даже много. Но чтобы дочь Джемшира была у нас!

В дверях Ясин-ага столкнулся с мрачным, расстроенным Залоглу.

Огромные усы племянника, ультрамодные галифе и триполитанский кушак привели Музафер-бея в ярость.

— На кого ты похож? — Музафер-бей даже привстал.

Залоглу растерянно оглядел себя.

— На кого, дядя?

— Еще спрашивает! — он выругался. — Ты что, не в ладах с зеркалом? Что это? — он ткнул пальцем, показывая на сапоги, галифе, усы. — Это, это? Сморчок, а туда же — форсить!

Залоглу понурил голову и стоял, боясь шелохнуться, боясь сделать или сказать что-нибудь невпопад.

Музафер-бей вскочил с кровати, порылся в ящике стола и с ножницами в руке подошел к Залоглу.

— Вот так! — рявкнул он и срезал один ус, другой. — Не желаю, чтобы мой племянник походил на ружейников Абдула Хамида [35] Абдул Хамид II — турецкий султан, годы правления которого (1876–1908) получили в истории Турции название «зулюм» (буквально — тирания, гнет). …

Залоглу весь дрожал. Он не мог представить себя без усов иначе, как совсем маленьким, жалким и ничтожным.

— Этот имам говорил о каком-то видении… Что за видение? — прогремел зычный голос Музафер-бея.

— Не знаю, — заикаясь пробормотал Залоглу, — мне ничего не известно…

В дверях появился Ясин, Музафер-бей обратился к нему:

— Какое там видение явилось, Ясин-ага? Расскажи ему.

Ясин-ага не понял ситуации:

— Я ведь уже рассказывал тебе, Рамазан-бей, — сказал он, поворачиваясь к Залоглу.

Музафер-бей набросился на племянника.

— Так что ж ты говоришь, что не знаешь, что тебе ничего не известно? Он, оказывается, рассказал тебе?

Залоглу казалось, что он тает и становится все меньше и ничтожнее. Он дрожал и непрерывно менялся в лице. Он подумал о Гюллю: только бы она не увидела его таким.

— Уходи, убирайся вон! — закричал Музафер-бей. — Дрянь, лгун бесстыжий!

Залоглу выскочил из комнаты.

Музафер-бей кричал!

— Это все его, этого сукиного сына штучки. Все ясно. Он пошел к имаму, стал умолять его, тот и придумал всю эту историю с видением. Зря мы обидели имама. А этот Залоглу, сукин сын, оказывается, курит гашиш и чем только не занимается.

— Не знаю, господин мой, — сказал Ясин-ага. — Не видел, не слышал.

— А вот мне докладывали. — Музафер перевел дух. — Но как бы там ни было, займись этим делом и жени этого типа. Увидел девчонку — и, должно быть, влюбился… Джемшир нам не чужой. Подкинуть ему несколько курушей… А девчонка, смотришь, и прикрутит хвост нашему шалопаю, будет больше дома сидеть, делом каким займется. Понял?

— Понял, хозяин.

— Ступай, извинись перед ним!

Хафыз-Тыква, увидев в окно Ясина-ага, озабоченно ковылявшего к его дому, мигом забрался на постель, накинул на плечи одеяло, надел на голову расшитую парчой тюбетейку и, закрыв глаза, раскачиваясь из стороны в сторону, стал бормотать себе под нос молитву.

Ясин-ага вошел. Видя, что имам молится, он остановился у порога в почтительном молчании. «Благословенный, — умилился Ясин, — как истово он молится! Как можно было грубо обойтись с таким набожным, любимым рабом всевышнего. До чего мы дожили, о аллах! И как не помянуть добром прошлое, и кто ведает, какие испытания уготованы нам в будущем? Возьми мою душу, аллах, но не дай глазам моим увидеть еще худшие дни».

Хафыз-Тыква, закрыв глаза и сдвинув брови, продолжал сосредоточенно взывать к аллаху. Его монотонное причитание перешло в глухое ровное гудение. С каждым новым словом молитвы он распалялся все больше и больше.

«О благословенный, — думал Ясин-ага. — С какой страстью он творит свою молитву. А ты, Музафер-бей, обидел такого человека! Словно он не сын своего отца… Эх, минувшие денечки! Да случись при жизни покойного добродетеля прийти святому имаму и завести речь о пророке Махди, ему не пришлось бы выслушивать грубости. Нет, покойный оказывал уважение каждому, будь то хаджи, ходжа или дервиш [36] Дервиш — странник, странствующий монах. . Потому и были все счастливы, уважали друг друга, не знали, что такое нехватка хлеба насущного. А теперь? Погрязли в распутстве…»