Кнут Гамсун - Август

Август хмурил брови, лично он вовсе не желал, чтобы Поулине приходила, он стыдился её и спешно отворачивал к стене своё измождённое лицо.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спрашивала она.

— Лучше, — коротко отвечал он. — Неужели Эдеварт не мог принести сам?

— А мне всё равно надо было идти. Тут для тебя пришло письмо.

— Наверно, это из-за границы. Деловое. Положи его вот сюда.

— Как ты спал сегодня?

Ответа нет. Больше Август разговаривать не желал, и она уходила восвояси.

После еды и короткой дремоты он снова становился словоохотлив.

— А уж одежду и башмаки я брал без счёта... Они прямо так и просились мне в руки... В городах их вывешивают перед магазином, я подходил, крутил, вертел, глядел на цену. Ты, поди, ни разу не прихватывал какую-нибудь одежку прямо с улицы?

Эдеварт долго думал, потом сказал:

— Что-то не припомню.

— Вот то-то и оно. Это вообще не по твоей части. Я ведь уже говорил тебе, что я великий грешник, куда хуже, чем ты. Возьми-ка мою куртку, вон она висит. Она почти не ношенная.

— Зачем это я возьму твою куртку?

— А на кой она мне, если я всё равно умру? Бери, бери, она ничего мне не стоила.

— Ты и её прихватил с улицы?

— Уж и не помню. Но ведь не могу же я отнести её назад. Дай мне лучше капель. Я нутром чувствую, что пора.

Он съел немного картошки и выпил молока. Потом спросил:

— Что это такое, Эдеварт? Никак я опять начинаю бредить?

— Ты? Почему? Откуда ты взял?

— Сдаётся, будто я слышу пение.

— Верно, — отвечал Эдеварт, — это женщины поют.

— На улице, что ли?

— Да, у ручья.

— Господи, а я-то испугался! Я думал, они отпевают покойника! Ах, выздороветь бы мне, я б тогда спел вместе с ними. Ты ещё помнишь, как я пел про девушку из Барселоны? Рыдали все! А что они поют, женщины-то?

— Псалмы.

— У ручья поют псалмы? — переспросил Август. — Они что, спятили?

— Не знаю, они говорят, что прозрели.

Август погрузился в раздумья. Потом спросил:

— Прозрели? Это как прозрели? В смысле молиться и петь псалмы?

— Да.

— Как хочешь, Эдеварт, а мне уже пора принимать капли.

— Через час, — кротко и терпеливо ответил Эдеварт.

— Прозрели... прозрели... Нет, толку от этого не будет. Прозревшим человек должен быть всю свою жизнь, прозрению нет конца, ты не можешь даже чихнуть, не совершив греха, а потому тебе надлежит жить и раскаиваться и оставаться прозревшим всю свою жизнь.

— Да-да, — отвечает Эдеварт без всякого интереса.

— Ну хорошо, допустим, они прозрели. А кто именно прозрел?

— Да все разом. А Рагна — та пуще всех.

— Это Теодорова Рагна? — спрашивает Август и снова погружается в раздумья. — Да, я великий грешник, — повторяет он. — А ты знаешь, чему я радуюсь, пока лежу здесь? Я радуюсь, что, раз уж мне суждено умереть, я всё-таки успел посадить ёлочки вдоль дороги в церковь. Как ты думаешь, ведь это зачтётся как доброе дело в глазах Божьих?

— Да.

— Скажу тебе честно, я был преисполнен одним лишь тщеславием, а теперь я хочу отвратить свой лик от этого мира, от его суеты. Можешь взять, например, мою трость, вон она стоит, у стены.

Эдеварт мотает головой.

— По воскресеньям, когда ты принарядишься и пойдёшь к соседям поухаживать за девушками, тебе пригодятся и трость, и моя пенковая трубка.

— Нет, нет, спасибо, не надо.

Чего ради Август решил раздать всё своё имущество? Может, чтобы не оставаться наедине с плодами своих воровских проделок? Может, ему станет легче, если близкий друг возьмёт на себя часть его грехов? Августа раздосадовал отказ Эдеварта, и он попытался соблазнить друга чемоданом:

— Ты только и знаешь, что говорить «нет»! Уж не думаешь ли ты, что я украл эту трость? Да хоть бы и так, зато чемодан я купил и заплатил за него свои кровные!

— Да-да, конечно!

— Ты ведь не смыкал надо мной глаз, ты ходил за мной всё время, был для меня поддержкой и утешением, всё это чистая правда! И я настаиваю, чтоб ты взял чемодан!

— Но он и тебе самому может понадобиться, — говорит Эдеварт подбадривающим тоном. — Вот увидишь...

— Ты и впрямь так думаешь? — спрашивает Август и на какое-то время затихает. Он выпил очередную ложку воды, оживился, лёг на другой бок, он занят какой-то новой мыслью и продолжает болтать: — Прозрели... нет, это какое-то кривлянье, прости, Господи. Я вот тут лежу и представляю себе, что всё это можно сделать куда быстрей. Как по-твоему, что делают в таких случаях католики? Да ничего они не делают, а считаются прозревшими всю свою жизнь. Если они согрешат, священник даст им отпущение, и тогда получается, что они как бы вовсе и не согрешили.