Кнут Гамсун - Август

После этого Август продолжил:

— Но я никогда не был из тех, кто хладнокровно убивает людей.

— Не был, — говорит Эдеварт.

— Ни белого человека не убил, ни дикаря. Такого греха на мне нет.

— Нет.

— Ты говоришь «нет»? А тебе-то откуда знать? — с досадой спрашивает Август. — Должен тебе сказать, что я был отчаянным малым на чужбине, и с ножом, и с револьвером управлялся не хуже тамошних. А у тебя, поди, за всю жизнь и револьвера-то не было?

— Не было, — признаётся Эдеварт. Ну а дальше что? Он хорошо знает своего старого друга и знает, что нельзя принимать на веру все его слова. Может, он и впрямь никого не убивал, может, он даже и не стрелял из револьвера. А может, он просто готовится предстать перед Богом и потому лжёт и старается выставить себя безгрешнее, чем был на самом деле. С него всё станется.

— Зато у меня много других грехов, — продолжает Август. — Знаешь, однажды я взял лодку на одной стороне залива, переплыл на другую и там её продал. Сейчас я раскаиваюсь в этом. А ведь я мог на этой же самой лодке снова перебраться на ту сторону и пригнать ещё одну. Но ведь я этого не сделал. Чтоб не впасть в грех воровства.

— А не поспать ли тебе немножко? — спрашивает Эдеварт.

Август, ни с того ни с сего:

— А какое у нас сегодня число?

Эдеварт считает, прикидывает и наконец высказывает предположение, что на дворе конец марта, приблизительно двадцать восьмое.

— А-а, — говорит Август с явным облегчением, — значит, сегодня не восемнадцатое, а то уж я было испугался. Признаюсь, когда-то я учудил с этим восемнадцатым числом дурацкую шутку, сказал, что восемнадцатого произойдёт что-то ужасное. Соврал, одним словом. Но с тех пор я до смерти боюсь восемнадцатого числа.

Эдеварт:

— До ближайшего восемнадцатого ещё целых три недели, за это время ты успеешь выздороветь.

— Хорошо бы! Но, что ни говори, все мы великие грешники, не мешало бы и тебе, Эдеварт, об этом задуматься, а не сидеть всё время и зевать.

— Да устал я, — отвечает Эдеварт, — я ведь целые сутки просидел у тебя.

— Все мы великие грешники, — стоит на своём Август, — а потому важно, что будет с нами потом. Час — его выдержать нетрудно, обыкновенный час. Но целую вечность, понимаешь, целую вечность и ещё один год в придачу!

Эдеварт в раздумье мотает головой.

— А ты знаешь, что это будет в семь раз жарче, чем на солнце?

— Кто это тебе сказал?

— Ты только подумай: в семь раз жарче!

Эдеварт, вставая с места:

— Ну хватит болтать. Через час я опять дам тебе капли. А пока пойду прилягу.

Августу становилось то лучше, то хуже. Иногда выдавалась спокойная ночь, и утром он чувствовал себя получше, но скоро ему опять становилось нехорошо. Его то и дело охватывал страх смерти, и от него было некуда деться, эти приступы были непонятны и губительны. А как много, как неслыханно много Августу ещё предстояло сделать. Подобно любому человеку, лежащему при смерти, он действительно не мог себе позволить оставить эту жизнь и эту землю, он припоминал кучу всевозможных дел, которые ему следовало совершить. Эдеварт рассказал о цементе, который пришёл в Поллен. Вот хорошо, а будь он на ногах, пришлось бы сразу искать песок, и облицовочный материал, и лопаты. Но цемент — это не самое главное, аптека куда нужней. Август живописал, как замечательно аптека поможет бороться с любой болезнью. И вообще, какое может быть сравнение — аптека или жалкий шкафчик с медикаментами у доктора. Великое количество микстур, самые дорогие, самые лучшие пилюли! Поверь слову, Эдеварт, при таком изобилии приятно и малость поболеть. Август знал это по своей жизни за границей. Прекрасные дни, всё на высоком уровне, а через стенку, в соседней палате, может, лежит миллионер...

И всё же Август никак не мог выздороветь, аппетита у него почти не было, с едой вообще дело обстояло из рук вон плохо. Впрочем, он всю свою жизнь был нетребователен к пище, за исключением разве что тех случаев, когда в молодости приезжал на побывку и желал пустить всем пыль в глаза. Тогда и самое дорогое было для него недостаточно дорого. А сейчас он тосковал по еде, привычной с детских лет: молоку, варёной картошке. «Сбегай к Поулине, Эдеварт, и попроси у неё...» Проходило бесконечно много времени, пока он получал то, что просил, на самом же деле — от силы полчаса, но до чего ж длинные были эти полчаса. Сгоняй туда, Эдеварт, спроси, скоро ли, не могу же я так долго ждать, кто знает, сколько мне ещё осталось жить.

Но тут заявлялась Поулине с подносом.