Халлдор Лакснесс - Салка Валка

— Эта шерсть хороша только для рыбацких варежек, — сказал Юкки с ученой серьезностью. Наступило длительное молчание.

— Конечно, у нас в долине шерсть лучше, никто не станет отрицать этого, — сказал Юкки. — У овец, которые пасутся здесь на берегу, шерсть никогда не бывает такой мягкой.

— Вот как, — сухо отозвалась Сигурлина.

— Я не собираюсь охаивать ваших овец, — сказал Юкки извиняющимся тоном. — Часто мясо у них лучше и больший убойный вес, чем у овец долины. Корм-то их не сравнишь. Оно и понятно, ведь какое это подспорье — водоросли у берега, которыми, кстати, можно набивать и матрацы. И вообще они полезны в хозяйстве.

Сигурлина не отвечала.

— Но я ни за что не соглашусь, что мясо береговых овец вкуснее. Что и говорить, береговая овца — она и есть береговая.

— Просто ты боишься моря, — сказала Сигурлина.

Это не очень лестное замечание как-то невольно сорвалось с губ Сигурлины; так часто случается с женщинами, если мужчина им не совсем по нраву.

— Могу тебя заверить, что я гребу не хуже любого моряка, — сказал жених. — А может быть, и получше некоторых, которые возомнили о себе слишком много и разъезжают взад-вперед по свету, хотя пользы от этого никакой ни для себя, ни для других. Часто оказывается, что именно они не умоют держать весла в руках. Уж тебе-то по собственному опыту это должно быть хорошо известно.

— На что ты намекаешь? — спросила Сигурлина.

— Да так, ни на что, Я только хотел сказать, что со счетом все в порядке.

— С каким счетом?

— Пустяки, стоит ли говорить об этом. Всего-навсего счет за кусок материи на платье. Я смогу купить тебе и шелковую ленту, когда мы поженимся. Даже две, если ты захочешь.

Невеста ничего не ответила.

— Ну что ж, мне некогда бить баклуши, — сказал гость. — Нечего разбазаривать время попусту. Мне нельзя забывать про своих коров, они не будут сыты одной болтовней здесь, в Осейри. Молока от этого у коров не прибавится.

С этими словами он распрощался и вышел. Все думали что он действительно ушел. Но кто же, вы думаете, вечером просунул невыразительное, как у трески, лицо в дверь кухни, приветствуя всех? Конечно, Юкки. Он прежде всего посмотрел на Сигурлину, которая чесала шерсть, затем взглянул на Салку Валку, поглощенную чтением «Всемирной истории», окинул взглядом старую Стейнун, примостившуюся в уголке со своим вязанием, и наконец посмотрел на гостя, одетого в темный костюм. Стейнтор в небрежной позе, широко расставив ноги, сидел, раскачиваясь, на треногом стуле и курил.

— Ты опять пришел, несчастный? — дружелюбно спросила Стейнун.

— Днем я тут кое-что забыл, — ответил Юкки.

С врожденной вежливостью и учтивостью он обошел всех присутствующих, здороваясь с каждым за руку. Он никогда не пренебрегал этой церемонией, даже если ему приходилось побывать в одном и том же доме несколько раз на день. Потом он стал посреди комнаты, как корабль в открытом океане, забытый богом.

— Садись-ка на мое место, Юкки, а я сяду рядом с Линой, — сказала старая Стейнун.

Юкки послушно сел. Никто не прерывал молчания. Салка Валка переворачивала страницы «Всемирной истории», спицы в руках старой женщины продолжали однообразное щелканье, гребни в руках Сигурлины скрипели, издавая неприятный звук. Она и не думала поднимать голову и ожесточенно теребила грубую шерсть. Она была гладко причесана. На плечах у нее лежала новая шаль. Стейнтор раза два бросил презрительный взгляд на Юкки. В общем, он не очень-то обращал на него внимание, будто перед ним было пустое место.

Казалось, что так будет продолжаться без конца. Наконец Юкки поднялся и сказал:

— Сигурлина, мне нужно поговорить с тобой. Выйдем на минутку.

— Поговорить? — переспросила женщина, посмотрев на него довольно недружелюбно. На щеках у нее появились красные пятна — первый признак, что она начинает сердиться. — Не пойму, что я такое сделала, что ты шныряешь здесь, как ищейка. Я никогда никого не подводила и никого не собираюсь подводить. А уж если подведу, то только себя. Мне незачем выходить с тобой и не о чем говорить.

— Да тут есть одно дельце. Правда, ничего серьезного… Всего несколько слов о счете… Ну, ничего, это может подождать.

Юкки обошел всех, пожал всем руки и ушел.

Шло время, проходили дни, удивительно похожие один на другой.

Все ждали начала путины. Люди уповали на хорошую погоду, в своем невежестве молили бога хранить Йохана Богесена от потерь, просили всемогущего оградить его от урона, постигшего его в прошлых сезонах, — бедняга, он понес немалый убыток. Стейнтор продолжал жить в Армии, но подолгу засиживался на кухне в Марарбуде за кофе. Иногда он читал попадавшиеся ему в лавке старые столичные газеты, интересуясь главным образом объявлениями. Меньше увлекали его различные новости, а что касается политики, то ее он и вовсе презирал. У него было твердое убеждение, что все высокопоставленные люди, занимающиеся политикой, — мошенники и прохвосты. Его нисколько не трогало, как зовут премьер-министра или другого государственного деятеля. Стейнтор заявлял, что никогда в жизни не принимал участия в голосовании и не собирается этого делать. Подчас он читал сагу о Стурлунге, молча и серьезно, но никогда не высказывал своего мнения о прочитанном. Изредка он брал у кого-нибудь почитать дешевый роман, но, по-видимому, чтение не доставляло ему удовольствия. Одно было совершенно очевидно: с тех пор как Стейнтор бросил пить, он уже не был таким важным, как прежде. Перестав пить, человек в маленьком местечке как бы теряет себя, весь мир невероятно суживается, и сам он приноравливается к его размерам. Как легко и просто быть всесильным, принимать свои самые сумасбродные и невероятные фантазии за действительность! Для этого не требуется ни малейшего усилия. Стаканчик доброго вина — и тебе море по колено. Но стоит человеку отказаться от этого волшебного напитка, как он мало-помалу начинает утрачивать свою индивидуальность и вскоре становится обычным ничтожеством.