Халлдор Лакснесс - Салка Валка

Однажды, вскоре после крещения, Салка Валка возвращалась из школы домой. Погода была холодная, дул резкий ветер со снегом. День клонился к вечеру. Еще на пороге дома она уловила восхитительный запах кофе, из приоткрытой двери падал свет. На кухне, у самой плиты, сидел какой-то человек, он разговаривал со старой Стейнун, мирно потягивая трубку. На нем был новый синий шевиотовый костюм, крахмальный воротничок и шелковый галстук, съехавший набок. Несколько мгновений девочка стояла и сквозь кофейные пары рассматривала пришельца, его грубое, с медным отливом лицо, большие челюсти, резкие черты лица, толстые, но хорошо очерченные губы, волосы, торчащие во все стороны, и глаза, пылающие, как раскаленные уголья. Кровь прилила у нее к сердцу, она побледнела, дыхание перехватило, и все, точно в тумане, поплыло перед глазами. Девочка как вкопанная стояла посреди комнаты, не в силах шевельнуть даже пальцем. Мужчина смотрел на Салку вначале по-собачьи подобострастно, потом улыбнулся, не выпуская трубки изо рта, и неуклюже протянул ей свою волосатую лапу. Ну и великан!

— Добрый вечер, Сальвор, дорогая, — произнес он низким глухим голосом, но так доброжелательно-приветливо, что девочке не верилось — он ли это?

Салка не шелохнулась, она и не подумает откликнуться на его приветствие.

— Ты что, не узнаешь нашего дорогого Стейни? — спросила старуха. — Он вернулся к нам, слава богу. Немало он, бедняга, натерпелся за эти годы, мыкаясь по белу свету. Что было, то быльем поросло, а теперь давайте встретим его как следует.

— Я уйду из дому, если он останется здесь! — воскликнула девочка, теряя контроль над своим голосом. — Проклятый негодяй! Он испортил жизнь моей матери — нам обеим!

— Ну, ну, Салка, успокойся. Упаси господи от таких речей. Если нас кто-нибудь обидел спьяну или по глупости, к чему быть злопамятным, тем более если этот человек возвращается к нам спустя несколько лет совсем другим, непьющим и раскаявшимся. Не по-христиански встречать его так, дорогая Салка. Я уверена, не этому вас учат в школе.

— Я остановился в Армии спасения, Салка, — сказал Стейнтор примирительно, даже робко, не спуская с лица девочки горящих глаз, — Стейнун правильно сказала: я бросил пить.

Девочка понемногу успокоилась, возбуждение ее улеглось, но здоровый, естественный гнев все еще бушевал в ее сердце.

— А мне все равно, где ты остановился, — сказала девочка своим характерным низким голосом и топнула ногой. — Здесь тебе нечего делать, убирайся отсюда, из Осейри, из фьорда, из страны. Вот подожди, я подрасту немного, тогда ты узнаешь, с кем имеешь дело. Ты, наверное, решил, что я забыла тебя? Нет, никогда, никогда в жизни я не забуду, что ты убил в моей душе все чистое, хорошее, прекрасное. Ты, как дикий зверь, ввалился к нам с мамой в постель, а мы тогда были бездомные и никому не нужные. Мама для меня была всем на свете, но ты отнял ее у меня и погубил ее. Ты сделал ее такой же, как ты сам. Ты собирался сделать то же самое и со мной, а мне тогда было всего одиннадцать лет. Я еще не оправилась от этого и, наверное, никогда не оправлюсь, пока жива. Этот ужас преследует меня даже во сне. Если мне по ночам снится дьявол, так этот дьявол ты, ты, ты! Ты истинный дьявол, и у меня не будет ни одного радостного дня в жизни до тех пор, пока ты жив.

Вдруг приоткрылась дверь кухни и оттуда послышались следующие слова:

— Сальвор Вальгердур, если ты считаешь меня своей родной матерью, то я прошу тебя тотчас же замолчать или подбирать выражения приличнее, как подобает христианке. Ты знаешь прекрасно, что у меня больше нет ничего общего со Стейнтором. Нет и не может быть. Мне непонятно, какое он имеет отношение к тебе, почему ты так выходишь из себя. Я знаю одно: я заботилась о его ребенке до последнего вздоха несчастного. Я проводила маленького до могилы, и моя совесть чиста перед богом, потому что я искупила свой грех. Я не понимаю, Сальвор, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что хотела бы видеть Стейнтора мертвым. Для меня он уже давно умер. Это такая же истина, как и то, что бог живет на небесах. Никто, кроме Иисуса, не знает, сколько страданий я перенесла…

Речь закончилась жалобами, слезами и причитаниями.

— Ну когда же все это кончится? — простонала старая Стейнун, которая стояла у плиты, сложив руки на животе. — Что и говорить, трудно ей пришлось, бедняге, прости ее господи. Одному только богу известно, как сама я оплакивала четверых умерших детей. Я не скажу, что моим детям, оставшимся в живых, хорошо живется на свете, но слава богу, что хоть большие беды их минуют. Она права, милый Стейни, ты нехорошо поступил, уехав и оставив нас на произвол судьбы. Если ты хочешь знать мое мнение, то я скажу тебе — о такой жене, как наша Лина, можно только мечтать. Ты должен жениться на ней немедля, жениться в этом же году, как только даст согласие наш старый пастор, чтобы никто не мог сказать о вас дурного слова. Все изменилось с тех пор, как почил вечным сном наш мальчик. Учти еще, что с самого лета к нам повадился Юкки. Я не хочу сказать ничего худого об этом несчастном. Он славный парень, и вся его родня неплохие люди во всех отношениях, но мне не все равно, кого изберет Лина. Она женщина разумная и заслуживает такого одаренного человека, как Стейнтор, хотя сама она немного даров получила в этом мире. Я никогда не теряла надежды, дорогой Стейни, что ты когда-нибудь бросишь пить. Я всегда говорила — питье до добра не доводит. Настоящая жизнь у человека начинается тогда, когда он бросает пить. Человек человеком, а вино вином. И нельзя судить о человеке по тем поступкам, какие он совершает в пьяном виде. Тебе, дорогая Салка, тоже не мешает над этим задуматься. Все зло от вина, а человеческое сердце — оно доброе.