Халлдор Лакснесс - Салка Валка

Несколько дней спустя хоронили Бейнтейна из Крука за счет Йохана Богесена. Искусственную ногу отправили в Германию. Пастор говорил о колеснице господней. Вот сейчас колесница понесла нашего почившего брата в сиянии славы к победным вершинам. Наш незабвенный друг мог заблуждаться, но он не принадлежал к породе людей, которые упорствуют в своем заблуждении. Жизнь была для него постоянным наставником. Он, не колеблясь, изменял свои взгляды, если глас божий повелевал ему. Превратности судьбы и ложные доктрины мировой культуры были для него не только триумфальной колесницей, но и суровым испытанием, закалявшим сталь его честности. Многие из нас могут на время сойти с пути разума и справедливости. Но милость господня безгранична. Бог всегда готов открыть свои объятия тем, кто возвращается к нему. Безответственными и неверующими людьми распространяются разные учения, имеющие целью поколебать дух бедных людей, сбить их с истинного пути в жизни, но терпение господа безгранично. Он терпеливо ждет своих друзей, он ждет, когда они вновь обретут здравый взгляд на жизнь, когда у них откроются глаза на их заблуждения. Враг всегда стоит на горе и обещает нам все прелести и богатства мира, если мы только последуем за ним. Наш усопший брат был одним из тех, кто поддался соблазну дьявола, но бог даровал ему победу в смерти. Пастор призвал в свидетели Иисуса, Аввакума и других примечательных господ из далекого прошлого.

— Так поблагодарим же тех, кто помогал ушедшему от нас брату в его странствиях по жизни, и помолимся за них. Прежде всего здесь следует назвать нашего достопочтенного друга и благодетеля Йохана Богесена…

После погребения угощали кофе с печеньем, галетами, кренделями. Их напекла ради этого события дочь Бейнтейна. Многие гости прихватили с собой денатурат, и вскоре мужчины обрели легкость духа и живость в беседе. Арнальдур появился, когда пир был уже в полном разгаре; подавали кофе. Арнальдур уселся в конце стола. Чем дольше мужчины сидели за столом, тем веселее им становилось. Начали петь божественные стихи, в том числе «Ах, если б молочными стали озера» и «Никогда не возьму я в руки бутылки».

— Ура Бейнтейну из Крука! Этот парень умел постоять за себя. Так выпьем же за него!

— Да здравствует Бейнтейн!

Арнальдур сидел, не подымая головы, голубой дымок его сигареты, зажатой между тонкими восковыми пальцами, подымался вверх, сталкиваясь с солнечными лучами. Он сидел и пил кофе. Лучи солнца падали на его блестящие каштановые волосы, самые прекрасные под солнцем. Он не смотрел на Салку Валку, но она никого не видела, кроме него.

Старшая дочь хлопотала у стола. У нее были блестящие глаза, но плохие зубы. Она была прыщавая, худосочная, кашляла от дыма, смех у нее был грубый и отрывистый. Когда она разливала кофе, мужчины старались дотронуться до ее коленей. Дважды она подходила к Арнальдуру, что-то шептала ему на ухо, поправляла воротник его пиджака, но он ни разу не взглянул на нее. Наконец она крикнула через весь стол:

— Поторапливайтесь. Кончайте со своим кофе! Сейчас мы уберем все и потанцуем. В конце концов, отец умирает один раз.

— Спасибо за кофе, — сказала Салка Валка. — До свиданья, дорогая Гуйя. Танцевать на похоронах отца — прости меня, но это уж слишком…

Но девушка нагло заявила Салке Валке, что она только зря теряет время, страдая по Арнальдуру. Вряд ли ей удастся заполучить его, хоть она и вступила, в профессиональный союз.

— Ах вот как! — сказала Салка Валка. — Ну, тебе лучше знать. Ты вступила в союз раньше.

И тотчас же пожалела, что ответила ей.

В огороде несколько достойных мужей угощали осиротевших детей денатуратом. Дети делали ужасные гримасы, но стыдились показать, что боятся проглотить этот божественный напиток. Мужчины хохотали.

У калитки Салка Валка встретила парня с гармоникой.

В эту ночь Салка Валка долго не могла уснуть, безжалостно копаясь в своих чувствах, как это часто бывает с человеком по ночам, когда совесть его не ослеплена ярким дневным светом, а условности дня не придают сомнительного блеска его естественным порывам. Она призналась себе, что неодобрительно отнеслась к предложению Гуйи потанцевать лишь потому, что сама танцевать не умела. Поэтому она лишила всех удовольствия и испортила поминки. Как сильно хотелось ей в эту ночь уметь танцевать и петь!

Она металась по комнате, как пойманная форель, хмурилась, заламывала пальцы и не могла успокоиться. Так продолжалось довольно долго. Наконец, совершенно обессилев, она уселась у окна. Птицы, беспечные, как сама жизнь, кружились над неподвижным фьордом. Девушка поднялась, сняла с себя платье, белье, легла в постель. Ее сильное, зрелое тело открылось ей, подобно весеннему ландшафту: его не касался еще ничей взор. Она пугалась себя — пугалась жизни. Ее тяготило одиночество. Казалось, буря плакала в каждом ее нерве. Но стоило ей только шелохнуться, как ее охватывал страх, какое-то предчувствие, что-то непонятное пробегало по всему ее телу. Она вскочила с кровати с болезненным стоном и дважды, не отдавая себе отчета, произнесла имя Арнальдура. Но когда она пришла в себя, то опять бросилась в постель, натянула на себя одеяло и простонала: