Эптон Синклер - Джимми Хиггинс

Джимми слушал, а потом долго стоял и изучал карту, постепенно увлекаясь новой наукой — военной стратегией. Кто хоть раз отдался во власть этой игры, тот, считай, пропал навсегда. Для него люди уже больше не человеческие существа, страдающие, голодные, истекающие кровью, агонизирующие, а фигуры на шахматной доске; он распоряжается ими, как игрок своими фишками или купец своим товаром: он подразделяет их на бригады, дивизии и корпуса, передвигает их туда и сюда, подсчитывает, у кого погибло больше — у него или у неприятеля; & критический момент он вводит в бой свои резервы, расплачиваясь человеческими жизнями за захват какой-нибудь точки, стирая с лица земли тысячи, десятки тысяч людей одним мановением руки, одной карандашной «птичкой», одним нажимом на электрическую кнопку! Коль скоро он усвоил такой взгляд на жизнь, то сердце его окаменело и никаким пацифистам и гуманистам его уж не пронять. Он — автомат, сеющий разрушения; он — спелое яблоко, которое «вот-вот свалится на колени к богу войны; он — осенний лист, который будет подхвачен первой бурей патриотизма и унесен на гибель, на смерть.

Как-то вечером, вернувшись к Мейснерам, Джимми услыхал новость, очень его обрадовавшую: приехал из лагеря Шеридан товарищ Станкевич. Оказалось, что тот,

кому он продал табачную лавку, не расплатился с ним, и Станкевич получил на три дня увольнение, чтобы привести в порядок свои дела.

— Знаете, он замечательно выглядит!—заметил Мейснер.

Поужинав, Джимми побежал на угол в табачную лавчонку. Вот уж никогда бы он не подумал, что можно настолько измениться,— его друг стал в полном смысле слова неузнаваем. Морщины, старившие Станкевича, исчезли, плечи распрямились, и весь он словно вырос; это был совершенно другой человек — загорелый, румяный! В былые дни они любили подурачиться, как мальчишки: нацелят кулаки и давай тузить друг друга да еще сделают вид, будто метят по носу, или схватятся за руки и жмут изо всех сил — кто, мол, дольше выдержит. А сейчас, не успел Станкевич! сдавить Джимми кисть, как тот взмолился:

— Да ну тебя! Пусти!

— Что, не узнаешь? — тараторил Станкевич.— Я прибавил двадцать фунтов, да, да, целых двадцать фунтов! В армии насчет работы строго, но обращаются вообще хорошо. А жратва такая, какую мы с тобой никогда не могли позволить себе по нашим заработкам.

— И ты доволен? — изумленно спросил Джимми.

— Еще бы! Что за вопрос! Я узнал такие вещи, которые мне и не снились. Теперь я все знаю про эту войну!

— И ты веришь, что она нужна?

— Конечно, верю! Что за вопрос! — Товарищ Станкевич говорил, возбужденно стуча кулаком по прилавку.— Мы непременно должны победить! Мы должны разбить юнкеров! Я бы пришел к этому мнению, даже если бы не поступил в армию, из-за одного того, что они вытворяют в России.

— Но ведь революция...

— Революция может подождать и годик и даже два. На что нам эта революция, если ее разгромят юнкера? Нет уж, пусть прежде немцев вытурят из Румынии, из России, из Польши. Не забывай, что в американской армии очень много румынских и польских социалистов, и кайзеру придется туго, когда он встретится с ними во Франции, ой, как туго!

Итак, Джимми принял новую дозу патриотизма, на сей раз довольно внушительную, потому что Станкевич, захваченный своей новой верой, был не менее азартным

агитатором, чем в ту пору, когда именовал себя «антинационалистом». И никто не смей возражать! Он вскипал при малейшем упоминании о товарищах по партии, которые все еще были против войны. Начетчики, вот они кто! Это или дураки, или же немцы! Станкевич готов был сражаться с немцами в Лисвилле, как и с немцами во Франции. Его так разволновал этот спор, что он почти забыл о полках с сигарами, которые должен был распродать за два дня. Перевоплощение Станкевича казалось невероятным. Джимми поразили не только новая солдатская форма и новые мускулы этого румынского еврея, но еще больше его убежденность в конечном исходе войны и его верность президенту, который, мол, так решительно и великодушно предоставляет американскую помощь измученным и угнетенным народам Восточной Европы в их борьбе за свободу и мирное будущее.

Джимми достал листок почтовой бумаги, одолжил у миссис Мейснер заржавленное перо и пузырек чернил и настрочил до ужаса безграмотное письмо товарищ Эвелин Геррити, урожденной Бэскервилл, выражая свое сочувствие и вечную дружбу. Он не признался ей, что начинает колебаться в своем отношении к войне; наоборот, когда он вспомнил Джека Геррити, прикованного цепью к решетке тюремного окна, колебания его исчезли, и ему захотелось, чтобы революция разразилась немедленно. Но по дороге на почту, туда он пошел отправить свое письмо, чтобы оно поскорее попало к Эвелин, Джимми купил газету с экстренными сообщениями из Франции — и вновь им овладел воинственный пыл.