Эптон Синклер - Джимми Хиггинс

— Э-эх! — вырвалось у Джимми.

— Товарищ Эвелин просто с ума сходит от горя. Последний раз не выдержала и расплакалась на собрании. Она ходила по церквам — теперь ведь повсюду женские швейные кружки и всякое такое в пользу Красного Креста — и вместе с товарищем Мэри Аллен произносила такие речи, что с женщинами там прямо обмороки делались. Один раз их арестовали, но выпустили — побоялись, что узнают газеты.

Товарищ Мейснер не мог предвидеть, как эта новость подействует на Джимми. Мейснер ничего не знал о той романтической истории, о сердечном потрясении, которое пережил в прошлом его друг. В памяти Джимми возникло очаровательное личико с кокетливыми ямочками, обрамленное пышными темными кудрями; мысль, что товарищ Эвелин Бэскервилл страдает, была для него невыносима.

— А где она'? — спросил Джимми. Он уже видел себя в роли пламенного агитатора, развернувшего кипучую деятельность: вот он вторгается в чинную религиозную атмосферу швейных кружков, храбро выдерживает гнев патриотически настроенных дам и идет в тюрьму вместе с товарищ Эвелин. И кто знает, быть может, настанет такой миг, когда его руки нежно и почтительно обовьются вокруг ее талии и в его братских объятиях она обретет утешение и покой.

Джимми обладал натурой мечтателя, идеалиста, для него достаточно было пожелать чего-нибудь, как он тут же принимал желаемое за действительное. Возбужденный образом прелестной стенографистки, он понесся на крыльях самой невероятной фантазии. Впервые он ощутил себя человеком, не связанным семьей: а вдруг товарищ Эвелин постигнет страшная беда — вдруг Геррити умрет от истощения или его пошлют на войну и там убьют., тогда его беспомощной вдове наверное понадобится кто-нибудь, кто сумеет оказать ей поддержку, утешит ее в своих братских объятиях.

— Где она?—настойчиво переспросил Джимми, но товарищ Мейснер тут же развеял его мечты, ответив, что Эвелин уехала в Нью-Йорк работать в одном обществе, которое борется за гуманное обращение с «сознательно уклоняющимися» от военной службы. Мейснер порылся у себя и нашел, выпущенную этим обществом брошюру. В ней были собраны чудовищные факты о том, каким мукам, издевательствам и унижениям подвергали этих жертв военной истерии, как их избивали, пытали, морили голодом, во многих случаях судили военно-полевым судом и приговаривали к тюремному заключению на двадцать, а то и тридцать лет. Джимми просидел почти до утра, читая про все эти ужасы. В результате еще один чяхленький росток патриотизма был начисто вытоптан в его душе!

Джимми посетил очередное собрание социалистов. Теперь там было не густо народу: одни товарищи сидели в тюрьме, других забрали в военные лагери, третьи не показывались, боясь потерять работу, четвертые были запуганы беспрерывными преследованиями. Но ветераны были все в сборе: и товарищ Шнейдер, и славный старичок Герман Форстер, и товарищ Мейбл Смит, которая сразу же начала рассказывать, как дурно обращаются с ее братом в районной тюрьме, и строгая пуританка товарищ Мэри Аллен. Последняя попрежнему принимала как личное оскорбление то, что, несмотря на все ее протесты и обличительные речи, Америка полезла в эту кровавую бойню. Она еще больше похудела и побледнела с тех пор, как Джимми видел ее в. последний раз, руки ее тряслись, тонкие губы дрожали. Вся она кипела гневом — так она была возмущена чудовищными злодеяниями, творимыми в мире. Она прочитала присутствующим об одном страшном случае: какой-то юноша в Нью-Йорке заявил, что он сознательно уклоняется от военной службы. Его потащили в военный лагерь и так над ним издевались, что он там застрелился. У товарищ Аллен не было детей, поэтому она считала своими сыновьями всех этих «уклоняющихся», и сердце ее истекало кровью за их судьбу. Джимми сделал попытку снова наняться на «Эмпайр». По утверждению газеты «Геральд», заводу требовалась тысяча рабочих. Но, видимо, не таких все же, как Джимми! Человек в конторе сразу узнал его и сказал: «Проваливай!» Чтобы насолить им, Джимми пошел в правление вновь организованного профсоюза и пожаловался, что, несмотря на условия правительственного арбитража, ему не дают работы, и просил заставить старого Эйбела Гренича принять его обратно. Но секретарь профсоюза, поразмыслив, решил, что пункт об отмене черных списков относится только к участникам последней забастовки, а не к тем, кто бастовал два года назад.

Нечего лезть в это дело и наживать себе неприятности, сказал секретарь. Джимми ушел оттуда с презрением к профсоюзу и, как всегда, честя на все корки войну.