Эптон Синклер - Столица

Ничего страшного,— сказал он,— наше время наступит только после полудня.

— А вдруг еще до полудня с нами будет покончено?

— Это невозможно,— ответил Оливер.— Покупать будут все утро — и еще как!

Некоторое время оба сидели молча, тревожась и нервничая. Затем, чтобы развеять скуку ожидания, Оливер предложил брату пройтись поглядеть на Уолл-стрит. Они свернули за угол и очутились на Брод-стрите. Здесь над всей улицей господствовало здание государственного казначейства, в котором хранилось все национальное золото Соединенных Штатов; на его башне был установлен пулемет Гатлинга; простая публика, разумеется, не знала об этом, но финансисты были хорошо осведомлены, и казалось, будто свои конторы, банки и сводчатые подвалы с сейфами они сознательно сосредоточили под его защитой. Здесь же, глубоко под землей, в гигантском шестисоттонном стальном подвале, дверь которого была так искусно прилажена, что распахивалась настежь от самого легкого нажатия пальцем, хранилось на двести миллионов долларов ценностей «Нефтяного треста». Напротив возвышалось белое, в греческом стиле, здание фондовой биржи. Дальше по улице, на оцепленном канатом пространстве, кишела толпа орущих, толкающихся, куда-то пробирающихся людей: это была «черная биржа», где можно было продать и купить небольшие количества ценных бумаг, а также всякие случайные акции мелких горнорудных и нефтяных предприятий, не зарегистрированных фондовой биржей. Лил ли дождь, светило ли солнце — эти люди всегда были здесь; а в окнах соседних зданий стояли другие люди, выкрикивавшие в мегафоны котировку или сигнализировавшие руками по способу глухонемых. На иных из маклеров были цветные шляпы, чтобы их можно было различить в толпе; у некоторых маклеров конторы помещались довольно далеко, и там их коллеги целые дни просиживали на подоконниках, направив на толкучку полевые бинокли. Во всем чувствовалась атмосфера спекуляции— быстрые, лихорадочные взгляды, беспокойные, нервные движения, истомленные, озабоченные лица. Ибо в этой игре всякий рыл яму другому и кости были подобраны фальшивые, так что девять человек из десяти заранее были обречены на гибель и разорение.

Оливер и Монтэгю добыли посетительские пропуска на галерею биржи. Отсюда был виден зал внизу площадью в сто или двести квадратных футов, усеянный клочками рваной бумаги, словно здесь только что пронеслась снежная буря; в воздухе стоял гул от разноязычных восклицаний и выкриков. Здесь толпились тысячи две пожилых мужчин и юношей; некоторые из них медленно прохаживались, разговаривая между собой, но большинство толпилось у различных «бюро продажи», толкаясь, налезая друг на друга, подпрыгивая, размахивая руками и что-то громко выкрикивая. «Место» на этой бирже стоило около девяноста пяти тысяч долларов,— следовательно, никто из этих людей не был бедняком; и тем не менее они каждый день являлись сюда, чтобы сыграть свою роль на этой арене корысти и «в море скорбей поймать свое жалкое счастье» — то изобретая тысячи мелких уловок, в надежде перехитрить и обмануть другого, то радуясь тысячам ничтожных побед; и жизнь их проходила так же бесследно, как бесследно скатываются с берега волны прибоя — этот символ человеческой суетности. Время от времени на них налетал как бы внезапный приступ беснования, и тогда они превращались в разъяренных демонов: все они разом лезли в одно и то же место, вопили, задыхались и в клочья раздирали друг на друге одежду; и зритель содрогался от ужаса, предполагая в них жертву какого-то страшного таинственного колдовства, обрекшего их терзать и мучить друг друга до полного изнеможения.

Но человек ощущает подобные вещи весьма смутно, если и у него весь капитал вложен в Трансконтинентальные. Ибо и он тоже продал свою душу дьяволу, и над ним также тяготеет заклятие, и он также надеется, и трепещет, и отчаивается вместе со всей этой дерущейся толпой. Монтэгю не пришлось спрашивать, где находится его «бюро продажи», так как человек сто сбилось перед ним в плотную кучу, вокруг которой вертелись небольшие юркие группки и тянулись хвостики очередей. «Сегодня непременно что-нибудь да произойдет»,— шепнул ему на ухо какой-то субъект.

Смотреть на все это было интересно, но одно было плохо: зрителям не полагалось сообщать котировки. А потому зрелище этого буйного оживления только доводило до предела тревогу братьев—они видели, что с их акциями что-то безусловно сейчас происходит! Даже Оливер заметно нервничал; ибо как ни верна была ставка, а игра все-таки всегда дело рискованное! Мало ли что может случиться—банкротство, убийство, землетрясение! Братья кинулись из биржи в ближайшую маклерскую контору, где, только взглянув на доску, сразу успокоились: Трансконтинентальные стояли на 60. У обоих вырвался глубокий вздох облегчения, и они снова уселись ждать.