Эптон Синклер - Между двух миров

— Но, Эмили, вы познакомили нас с этим человеком и позволили ему ухаживать за моей дочерью!

— Дорогая моя, вы напрасно волнуетесь. Таких случаев сколько угодно — хотите, я назову имена!

— В роду Вандрингэмов таких случаев не было!

— Может быть, допускаю. Но не будем детьми. Робби Бэдд и Бьюти были, по сути дела, мужем и женой. Он рассказал мне всю историю и просил принять Бьюти под свое крылышко, и я это сделала. Единственная причина, почему они не выполнили обычных формальностей, заключалась в том, что с Бьюти когда-то было написано «ню» — прелестная картина, она хранится у Ланни в кладовой, и он когда-нибудь ее вам покажет. Старик Бэдд невероятный консерватор и ханжа, он грозил лишить Робби наследства, если тот женится на Бьюти, и Бьюти тогда сама не захотела — это только делает ей честь. Я знаю Ланни с детства и как раз недавно имела с ним довольно забавный спор: он придерживается старомодных понятий о чести и не может, видите ли, сделать предложение девушке, которая очень богата.

— А вы не думаете, что его старомодные представления о чести должны были заставить его сказать этой девушке, что он незаконнорожденный?

— Я уверена, Фанни, что ему это и в голову не приходило. Этот дефект нисколько не мешал ему в жизни.

— А он знает?

— Бьюти сказала ему, когда он был еще мальчиком. Он считает, что беды в этом никакой нет, и я тоже так считаю. Я не вижу, какая в этом беда для Ирмы.

— Нет, знаете, я просто поражаюсь, до какой степени вы заразились европейскими взглядами на мораль!

— Дорогая моя, есть старая пословица: «С волками жить — по-волчьи выть». А говорить о морали — значит, забираться в слишком возвышенные сферы. Я думаю, лучше оставаться в пределах данного случая. Робби Бэдд сказал мне, что Ланни получит часть его состояния.

— Благодарю вас за сообщение, но не думаю, чтобы Ирму тревожила эта сторона дела.

— А вы вполне уверены, что ее встревожит то нехорошее слово, которым вы назвали ее молодого друга?

— Не знаю, но надеюсь. Может быть, у меня устаревшие взгляды — восемнадцатый век, как вы говорите — но я все-таки считаю, что мать имеет право вмешиваться в романы своей дочери и что она должна участвовать в решении этих вопросов. — И оскорбленная Миссис Дж. Парамаунт Барнс извлекла свои двести сорок пять фунтов величия из кресла, быстро вынесла их из комнаты и спустила вниз по лестнице к ожидавшему ее лимузину.

Судьбе было угодно, чтобы именно в это время на площадках для поло Ривьеры появился некий Этторе д'Элида, двадцатичетырехлетний герцог, родственник итальянского королевского дома, красивый, точно кумир экрана, высокий, смуглый, с романтическим профилем, ровными белыми зубами и черными, словно лакированными, волосами. Он был крепок, как сталь, ездил верхом, как чорт, и, когда состязания в поло окончились, появился в блестящем мундире, так как был капитаном итальянских воздушных сил. Он знал все насчет Ирмы Барнс, и, когда его представили ей, он не испытал тех сомнений, которые терзали Ланни Бэдда. Он не считал неудобным просить руки богатой девушки, и присутствие зрителей нисколько не мешало его чувствам — он был ошеломлен ее красотой, ее очарованием, одним словом, увлечен до сумасшествия ее tout ensemble [38] Всем обликом (Франц.). — сочетанием достоинства, грации и абсолютной неотразимости. Все это он изложил ей на почти безукоризненном английском языке, и присутствующие при этой сцене почувствовали трепет и волнение.

Это было не ухаживание, а какой-то вихрь. Герцог следовал за ней всюду, где только было возможно, ни на минуту не отходил от нее. Сперва он заявил ей, что она сокровище, затем спохватился и стал, осторожнее выбирая метафоры, твердить ей, что она небесное видение и что он жаждет одного — вечно жить в лучах ее сияния, вечно чувствовать ее присутствие и наслаждаться им. Казалось, он знал все великолепные фразы, когда-либо написанные или спетые для прославления женщины; Ирма слышала их только со сцены, иногда их возносила на особую высоту прекрасная музыка оперы. Вот это любовь, это страсть, это романтика!

Ланни Бэдд получил полную отставку. Его уже не приглашали в «шато» на вершине горы. А сам он ехать не хотел. Он сдался без борьбы; если это то, чего она ищет, ну что же, чем скорее найдет, тем лучше. Все дамы, окружавшие его, погрузились в скорбь; мать укоряла его, но он оставался непоколебим. Нет, пусть Ирма выбирает сама; если она хочет быть итальянской герцогиней, что ж, — это тоже способ поместить свои капиталы. Он желает блестящей паре всего наилучшего. А сам он возвратится к воскресной школе и к музыке и будет по прежнему доволен своей судьбой.