Хаим Граде - Мамины субботы

По улице идет девка Хайка. На ее деревянном лице красные румяна, в волосах торчат бумажные цветочки, платьице на ней короткое и узкое. Оно высоко вздернуто из-за большого живота, так что на шерстяных вязаных чулках видны подвязки с бантиками. Тощие коленки Хайки словно срослись вместе. Она широко расставляет ноги при ходьбе и раскачивается из стороны в сторону.

Лицо мамы горит от стыда. Она отворачивается, чтобы не видеть такого падения еврейской девушки. Господи спаси, эта девка опять беременна. Каждый год она отправляет в приют по ребенку. Детей у нее забирают. Нельзя оставлять их у Хайки, а то она их придушит, она же сумасшедшая. Тем не менее находятся охотники и на нее. Это просто кобели какие-то, а не мужчины.

Лавочники, которые из-за нашествия бедняков целый день мрачнее тучи, вдруг становятся веселыми и легкомысленными. Они смотрят вслед девице и хитро перемигиваются. Один даже начинает игриво мурлыкать какой-то мотивчик. Другой многозначительно вздыхает, будто вспомнив, каким он прежде был ходоком. Купчишка с бородкой лопаточкой развязно свистит и пугается. Против его желания из-под его бородки выпрыгнул легкомысленный юнец.

Выпятив свое жирное брюхо, засунув руки в карманы брюк, Алтерка стоит посреди улицы и рассматривает девку, прищурив глаз, как настоящий знаток.

— Надо иметь неодолимое влечение к женщинам, чтобы польститься на нее, — сплевывает он.

Хайка не видит и не слышит, что делается вокруг. Она идет прямо к нашим воротам и останавливается рядом с корзинками моей мамы:

— Чего ты хочешь? — жестко и неохотно спрашивает мама.

В придачу ко всем своим достоинствам Хайка еще и полунемая. С трудом ей удается выдавить:

— Яб-лоч-ко.

Внезапно она наклоняется и выхватывает из ведра самое большое яблоко, которое своей красотой должно привлекать покупателей.

— Вот э-то, — говорит она.

Мама вырывает из рук Хайки яблоко и кричит:

— Это не для тебя, тетеря.

Девка остается стоять с открытым ртом и злым взглядом. Она грозит маме кулаком:

— По-го-ди!

— Она натравит на вас своих любовников, — покатывается со смеху Алтерка.

Девка ковыляет прочь. Злость моей мамы проходит, и у нее начинает щемить сердце от жалости. Она выбирает пару мелких зимних яблок и догоняет Хайку:

— На, бери.

Хайка берет яблоки, долго рассматривает их с разочарованным выражением лица и наконец выдавливает:

— По-смо-три-ка, что о-на мне да-ет.

И швыряет яблоки на землю.

Мама видит, как ее товар катится в сточную канаву и уплывает вместе с грязным талым снегом.

— Сумасшедшая! — кричит она.

— Сумасшедшая, но бьет по голове ближнего, а свою голову бережет, — смеется, хватаясь за бока, Алтерка.

Мама печально садится на свою табуретку. Она не раскаивается в том, что не отдала Хайке самое большое и красивое яблоко. Быть настолько щедрой ей Бог не велел, тем более что ее товар взят взаймы у оптовика. Гораздо больше ее огорчает то, что она не смогла сдержать гнева. Если бы она обругала какую-нибудь мадам, которая в базарный день ввязывается на рынке в грошовую торговлю из-за пучка лука, она бы не раскаивалась в своей резкости даже в Десять дней покаяния, но то, что она набросилась с криками на полунемого человека, — большой грех. Разве мало неудачных детей рождается в благополучных домах? Но когда есть родители, следящие за ребенком, недоделанные дети не становятся позорищем и посмешищем. А Хайка, помимо ее природных изъянов, еще и сирота и родом из такой нищеты, что даже представить трудно. Не напрасно в святых книгах сказано, что если бы на одну чашу весов положили все страдания мира, а на вторую — страдания бедности, то вторая чаша перевесила бы.

Алтерка-гусятник смотрит из-под ладони, чтобы лучше видеть. Он смотрит вдаль, как капитан корабля, который глядит в небо на маленькое облачко, предвещающее грозную бурю.

— Ад приближается! — кричит гусятник. — Распутин со своими семью женами!

Бакалейщик Хацкель, едва с грехом пополам избавившийся от караванов попрошаек, широко распахнул дверь, чтобы бедняцкие запахи выветрились и покупатели могли войти в лавку. Услышав предупреждение гусятника, он содрогнулся:

— Евреи, запирайте лавки. Погром!

Как сибирский мужичок Распутин, вознесшийся к величию при русском царе, кружил головы красивейшим принцессам, так и виленский попрошайка покорил сердца семи нищенок. Город дал ему прозвище «Распутин», кто-то даже называл его «императором».