Хаим Граде - Немой миньян

Герц Городец отвечает: кто у него их купит, старухи и отжившие свое старики? Он любит носить с собой товар, привлекающий девушек, молодок, паненок; деревенские шиксы тоже ему подходят. Они с радостью берут его товар, и ему самому это дело нравится.

— Ничего. Не на что жаловаться. — Солдат поглаживает свой черный ус и снова марширует по женской молельне.

— И для вас нет разницы, девушка или мужняя жена, еврейка или дочь необрезанного? — пританцовывает рядом с ним вержбеловский аскет. — Действительно никакой разницы?

— Никакой разницы! — широко взмахивает рукой солдат. — Девушка, молодка, еврейка, гойка. Одна и та же чертовка.

— А потом, реб Герц Городец? Как выбраться из этого дела потом? — горбится вержбеловский аскет и сладостно чешется под мышками. — Просто бросить и уйти?

— Просто бросить и уйти, — широко взмахивает обеими руками инвалид в такт своим шагам. — Иной раз приходишь через год и снова ты желанный гость. Иной раз она смотрит на вас холодным взглядом, она вроде бы вас не узнает. Нет, так нет. В них нет нехватки, в этих чертовках.

Чем больше хвастается солдат своими подвигами, тем больше ему завидует аскет, но совсем не его разгулу, а тому, что он видит мир. Реб Довид-Арон из Вержбелова знает свое проклятие: он осужден ходить вокруг одного и того же пюпитра и вокруг одной и той же мысли, сможет ли он развестись со своей проклятой женой или нет. Он похож на белку солдата, бегающую безумными кругами по клетке. Неожиданно реб Довид-Арон вздрагивает всем телом — зеленый попугай издает хриплый яростный крик: «Аррр!» Он крутит головой и клювом и расправляет крылья: «Аррр!» Перепуганный аскет бросается бежать с балкона женской молельни, опасаясь, как бы злобная птица не продырявила его сердце и не выклевала ему глаза. Герц Городец провожает его точно таким же хриплым яростным криком и смехом.

— Что вы бежите? Птички испугались? Состригите бороду и отправляйтесь вместе со мной, тогда вы узнаете жизнь.

— Мы еще поговорим, еще поговорим, — отвечает ему аскет уже с лестницы, торопливо спускаясь в мужской бейт-мидраш. Вся его тяга к странствиям исчезает в одно мгновение, он хочет как можно скорее забиться в уголок за своим пюпитром.

Герц Городец уже достаточно нашагался, и он тоже спускается в мужской бейт-мидраш. Он знает этих просиживателей скамеек еще по прошлому и позапрошлому году. Но первый, кого он видит, — незнакомый ему старичок со здоровой, красной, потной физиономией. Это ширвинтский меламед, реб Тевеле Агрес, который смотрит на солдата своими маленькими, пронзительными глазками:

— Из каких мест идешь? — орет старичок, и Герц Городец отвечает в то же мгновение, как на окрик унтер-офицера:

— Сейчас я иду из деревень, что вокруг озера Нарочь.

Меламед хочет узнать, как обстоят дела с молодой картошкой.

— Готова ли уже новая картошка? — спрашивает с уханьем старичок. — А что с редькой? Тертая редька с гусиным салом — это же райский вкус. Так как же с редькой?

— Очень хорошо. Кто живет, тот до всего доживает, — отвечает солдат, а сам думает: «Такой старый хрыч! А у него еще есть аппетит на молодую картошку, на редьку с гусиным салом».

Солдат подходит к слепому проповеднику ребу Манушу Мацу.

— Как у вас дела, дедушка? Это я, Герц Городец, я тут был в прошлом и в позапрошлом году.

— Знаю, знаю, я вас узнал по голосу, а еще раньше — по походке, — улыбается слепой проповедник и спрашивает, как живется евреям на свете.

— Евреям живется хорошо, — отвечает солдат.

— Дай Бог! — вздыхает проповедник и рассказывает, что он слыхал прямо противоположное. Евреи не могут больше заходить в деревни, чтобы продать свой товар, да и в самом местечке они уже не уверены в своей безопасности. Герц Городец бойко отвечает, что он не боится. Когда он проходит мимо барской усадьбы, и собаки хотят на него броситься, он поднимает с земли обломанную ветку и спокойно проходит мимо. Собака действительно боится палки, но не надо ее этой палкой дразнить. А если какой-нибудь иноверец-антисемит называет его «жид пархатый», он бьет антисемита деревянной ногой прямо в живот.

— Все-таки было бы лучше, если бы вы жили среди евреев и не имели бы дело с врагами Израиля, — вздыхает проповедник и, подняв слепые глаза к потолку, молится. — «Братья наши, весь дом Израилев, пребывающие в беде и в плену у неевреев, находящиеся как на море, так и на суше, Господь да смилуется над вами…»

Герц Городец радуется, он видит стекольщика и хироманта Боруха-Лейба Виткинда.