Уильям Фолкнер - Избранное

Джулия Бенбоу благопристойно отошла в мир иной, когда Нарциссе исполнилось семь лет, она была удалена из их жизни, как маленькое саше с лавандой из комода, где хранится белье, и в период беспокойного созревания, между семью и девятью годами от роду, Нарцисса улещала и терроризировала оставшихся двоих. Затем Хорес уехал учиться в Сивони, а позднее в Оксфорд и вернулся домой как раз в тот самый день, когда Вилл Бенбоу присоединился к жене, покоящейся среди остроконечных кедров, высеченных из камня голубков и прочих безмятежных мраморных изваяний, а потом Хореса опять разлучили с сестрой нелепые и несообразные дела людские.

Но сейчас он лежал в соседней комнате, совершая странствия по безбурным мерцающим далям заоблачных сфер, а она лежала в своей темной постели очень тихо и мирно, пожалуй, чуть более мирно, чем требуется для того, чтоб уснуть.

Он очень легко и быстро вошел в ритм и делил свои дни между конторой и домом. Привычная торжественность переплетенных в телячью кожу затхлых фолиантов, к которым никогда не прикасался никто, кроме Вилла Бенбоу, отпечатки его пальцев еще, вероятно, можно было обнаружить на их пыльных переплетах; партия тенниса, обычно на корте Гарри Митчелла; вечером карты — тоже, разумеется, в обществе Гарри и Белл, или, даже еще лучше, всегда легкодоступное и никогда не изменяющее очарование печатных страниц, а сестра его тем временем сидела за столом напротив него или тихонько наигрывала на рояле в затемненной комнате по другую сторону холла. Иногда к ней приходили в гости мужчины; Хорес принимал их с неизменной любезностью и с некоторой досадой и вскоре отправлялся бродить по улицам или ложился в постель с книгой. Раза два в неделю являлся с визитом чопорный доктор Олфорд, и Хорес, будучи отчасти казуистом-любителем, часок-другой забавлялся, притупляя свои тонко оперенные метафизические стрелы о гладкую ученую шкуру доктора, после чего оба вдруг замечали, что за все эти шестьдесят, семьдесят или восемьдесят минут Нарцисса не проронила ни единого слова.

— За этим-то они к тебе и ходят, — говорил ей Хорес, — им нужна эмоциональная грязевая ванна.

Тетушка Сэлли удалилась к себе домой, забрав свою корзинку с разноцветными лоскутками и вставную челюсть и оставив за собой неуловимое, но стойкое сознание туманных, однако же вполне определенных обязательств, выполненных ценою некой личной жертвы, а также слабый запах старого женского тела, который медленно выветривался из комнат, временами возникая в самых неожиданных местах, так что порою, просыпаясь и лежа без сна в темноте, Нарцисса, упивавшаяся чисто чувственной радостью от возвращения Хореса, казалось, все еще слышала в темной беспредельной тишине дома благопристойное мерное похрапывание тетушки Сэлли.

Порою оно становилось настолько отчетливым, что Нарцисса вдруг останавливалась и произносила имя тетушки Сэлли в совершенно пустой комнате. А иной раз старушка и в самом деле отзывалась, снова воспользовавшись своей прерогативой входить в дом в любой час, когда ей взбредет в голову, без всякого предупреждения — просто для того, чтобы узнать, как они поживают, и ворчливо пожаловаться на своих домашних. Она была стара, слишком стара для того, чтобы легко отзываться на перемены, и после долгого пребывания в семье, где ей уступали во всех домашних делах, с трудом заново приспосабливалась к привычкам своих сестер. Дома ее старшая сестра вела хозяйство расторопно и сварливо, и они вместе с третьей сестрой упорно продолжали обращаться с тетушкой Сэлли так же, как шестьдесят пять лет назад, когда она была маленькой девочкой, за чьим питанием, режимом и гардеробом необходим неукоснительный и строгий надзор.

— Я даже в ванную не могу спокойно зайти, — ворчливо жаловалась тетушка Сэлли. — У меня сильное желание собрать свои вещи и снова переехать сюда, а они там пусть как хотят.

Она капризно качалась в кресле — по молчаливому соглашению ее право на таковое никем никогда не оспаривалось — и потускневшими старыми глазами недовольно оглядывала комнату.

— Эта черномазая после моего ухода ни разу тут толком не прибрала. Эта пыльная мебель… сырая скатерть…

— Я бы очень хотела, чтобы вы взяли ее обратно, — сказала Нарциссе старшая сестра, мисс София. — С тех пор как она вернулась от вас, она стала такой придирой, что с ней просто невозможно сладить. А правду говорят, будто Хорес стал стеклодувом?

Настоящие тигли и реторты прибыли в целости и сохранности. Сначала Хорес просил, чтоб ему отдали подвал, для чего нужно было выбросить оттуда машинку для стрижки газонов, садовый инструмент, всю скопившуюся там рухлядь и замуровать окна, превратив подвал в каземат. Однако Нарцисса в конце концов уговорила его использовать под мастерскую помещение над гаражом, где он и установил свой горн, однажды чуть было не сжег все здание и после четырех неудачных попыток создал почти безукоризненную вазу цвета прозрачного янтаря, более крупную, роскошную и целомудренно безмятежную, чем первая. Он постоянно держал ее у себя на ночном столике, окрестив по имени сестры Нарциссой, и, время от времени произнося свои выспренние тирады о смысле мира и безупречных средств достижения оного, адресовался равно к обеим со словами: «О целомудренная дева тишины» [6] Дж. Китс. Ода греческой вазе. .