Уильям Фолкнер - Избранное

Наконец он вышел — в белой рубашке и серых брюках, но все еще парящий на пламенных крыльях своего красноречья, и под звуки его голоса, выпевающего эти размеренные слоги, она вытащила из чулана пару туфель, остановилась с туфлями в руках, и тогда он прекратил свои песнопенья и снова, как ребенок, коснулся руками ее лица.

За ужином тетушка Сэлли перебила его отрывистую болтовню вопросом:

— А своего Сноупса ты тоже привез?

Этот Сноупс был молодым человеком из, казалось, совершенно неистощимого семейства, которое в течение последних десяти лет тонкими струйками просачивалось в город из маленькой деревушки, известной под названием Французова Балка. Первый Сноупс, Флем, однажды без всякого предупреждения появился за стойкой излюбленного фермерами маленького кафе в одной из боковых улиц. Утвердившись здесь, он, подобно библейскому Аврааму, начал переселять в город своих родственников и свойственников — семью за семьей, одного человека за другим — и устраивать их на такие места, где они могли зарабатывать деньги. Сам Флем теперь был управляющим городской электростанции и водопровода и вот уже несколько лет состоял чем-то вроде чиновника для особых поручений при местном муниципалитете, а три года назад, к изумлению и нескрываемой досаде старого Баярда, который по этому поводу не раз отпускал крепкое словцо, сделался вице-президентом сарторисовского банка, где один из его родственников уже служил бухгалтером.

Он все еще владел кафе и брезентовой палаткой на его заднем дворе, где они с женой и ребенком жили первые месяцы после переезда в город, и ныне она служила как бы перевалочной станцией для приезжающих Сноупсов, откуда те расползались по всевозможным третьеразрядным заведеньицам вроде бакалейных лавок и парикмахерских (один из них, какой-то инвалид, просто-напросто жарил земляные орехи на купленной у старьевщика жаровне), размножались и процветали. Джефферсонские старожилы, наблюдая за ними из своих домов, солидных магазинов и контор, вначале посмеивались. Но этот смех уже давно больше напоминал столбняк.

Сноупса, о котором спрашивала тетушка Сэлли, звали Монтгомери Уорд. В 1917 году, незадолго до вступления в силу закона о воинской повинности, офицер, ведавший набором рекрутов в Мемфисе, не взял его на военную службу из-за больного сердца. Позднее, к удивлению всех, а в особенности друзей Хореса Бенбоу, он вместе с Хоресом отправился в Христианскую ассоциацию молодых людей и получил там какую-то должность. Еще позже стали поговаривать, будто в тот день, когда он поступал на военную службу, он всю дорогу в Мемфис держал под мышкой плитку жевательного табака. Но этот слух появился уже после того, как он со своим покровителем уехал.

— А своего Сноупса ты тоже привез? — спросила тетушка Сэлли.

— Нет, — отвечал Хорес, и на его тонком нервном лице появилось легкое облачко холодного отвращения. — Я в нем совершенно разочаровался. Я даже и говорить о нем не хочу.

— Это тебе каждый мог сказать, еще когда ты уезжал.

Тетушка Сэлли неторопливо и размеренно жевала, сидя над своею тарелкой. Хорес на минуту задумался, и рука его медленно сжала вилку.

— Именно подобные типы, паразиты… — начал было он, но тут его перебила сестра.

— Кого интересует этот Сноупс? И вообще сейчас слишком поздний час, чтобы говорить об ужасах войны.

Полным ртом тетушка Сэлли издала какой-то сырой звук, долженствующий выразить заслуженное превосходство.

— Это все нынешние генералы, — проговорила она. — Генерал Джонстон или генерал Форрест — вот уж те бы ни за что Сноупса в свою армию не взяли.

Тетушка Сэлли ни в каком родстве с семейством Бенбоу не состояла. Она жила через дом с двумя незамужними сестрами, из которых одна была старше ее, а другая моложе. С тех пор как Хорес и Нарцисса себя помнили, она постоянно бывала у них в доме и еще до того, как они начали ходить, присвоила себе какие-то права на их жизнь — привилегии, которые никогда не были точно определены и которыми она никогда не пользовалась, но никогда и не допускала, чтобы кто-либо подверг сомнению обоюдное признание того факта, что они существуют. Она без предупреждения входила во все комнаты в доме и любила нудно и несколько бестактно толковать о детских болезнях Хореса и Нарциссы. Ходили слухи, будто она некогда «строила глазки» Виллу Бенбоу, хотя ко времени его свадьбы ей было уже лет тридцать пять. Она до сих пор говорила о нем с некоторой снисходительностью, словно о ком-то, лично ей принадлежащем, и всегда тепло отзывалась об его жене.