Уильям Фолкнер - Избранное

— Да, они его не читают, — повторила она, поднимая голову.

— Не читают? Почему? — Он чиркнул еще одной спичкой и поднес ее к трубке, глядя на нее сквозь сложенные чашечкой ладони серьезно и с напряженным вниманием, как устремленная в полет птица. — Твои Арлены и Сабатини тоже много говорят, а уж больше говорить, и к тому же с таким трудом, как старик Драйзер, вообще никто никогда не ухитрялся.

— Но у них есть тайны, — пояснила она, — а у Шекспира тайн нет. Он говорит все.

— Понятно. У Шекспира не было разборчивости и такта. Иначе говоря, он не был джентльменом.

— Да… Пожалуй, я это и хотела сказать.

— Итак, чтобы быть джентльменом, надо иметь тайны.

— Ах, ты меня утомляешь.

Она снова начала читать, а он сел рядом на диван и, взяв ее руку, принялся гладить ею свою щеку и растрепанные волосы.

— Это похоже на прогулку по саду в сумерках, — сказал он. — Все цветы стоят на своих местах, в ночных сорочках и причесанные на ночь, но все равно все они тебе хорошо знакомы. Поэтому ты их не тревожишь, а просто проходишь дальше, но иной раз останавливаешься и переворачиваешь какой-нибудь листок, которого раньше не видел, — может, под ним окажется фиалка, колокольчик или светлячок, а может, всего-навсего другой листок или травинка. Но всегда обязательно будет капелька росы.

Он продолжал гладить ее рукою свое лицо. Другой рукой она листала журнал, слушая его с невозмутимой и ласковой отчужденностью.

— Ты часто писал Белл? — снова спросила она. — Что ты ей писал?

— Я писал ей то, что ей хотелось прочитать. Все то, что женщины хотят видеть в письмах. Люди ведь и в самом деле имеют право хотя бы на половину того, что, по их мнению, им причитается.

— Что же ты ей все-таки писал? — настойчиво спрашивала Нарцисса, медленно переворачивая страницы, а рука ее, покорно следуя его движеньям, продолжала гладить его по лицу.

— Я писал ей, что я несчастлив. Возможно, так оно и было, — добавил он.

Нарцисса тихонько высвободила свою руку и положила ее на журнал.

— Я преклоняюсь перед Белл, — продолжал он. — Она так хитроумно глупа. Раньше я ее боялся. Быть может… Но нет, теперь нет. Я защищен от гибели, у меня есть против нее талисман. Верный признак того, что она мне уготована, как говорят мудрецы. Впрочем, благоприобретенная мудрость суха, она рассыпается в прах там, куда не проникает простой и слепой поток бессмысленных соков жизни.

Он сидел, не прикасаясь к ней, на мгновенье погрузившись в блаженное состояние покоя.

— В отличие от твоей, о Безмятежность, — проговорил он, возвращаясь к действительности, и снова повторил: — Милая старушка Нарси.

Он опять взял ее руку. Рука не сопротивлялась, но и не совсем покорилась.

— По-моему, тебе не следует так часто повторять, что я глупа, Хорри.

— По-моему, тоже, — согласился он. — Но должен же я взять хоть какой-то реванш за совершенство.

Потом она лежала в своей темной спальне. По другую сторону коридора спокойно и размеренно похрапывала тетушка Сэлли, а в соседней комнате лежал Хорес, между тем как его ущербный дух, причудливый и неуемный, совершал свои странствия по пустынным далям заоблачных сфер, где на лунных пастбищах, пригвожденных остриями звезд к тверди небес у последней кровли Вселенной, галопом скакали, оглашая гулкий воздух раскатистым ржаньем, щипали траву или безмятежно покоились в дреме золотокопытые единороги.

Хоресу было семь лет, когда родилась Нарцисса. На заднем плане ее благополучного детства всегда присутствовали три существа — мальчуган с тонкой озорной физиономией и неистощимой склонностью к хандре; романтически загадочная доблестная личность, контрабандой раздобывающая пищу, с сильными, твердыми руками, от которых всегда исходил волнующий запах карболового мыла, — существо, чем-то напоминающее Всемогущего, но не внушающее благоговейного трепета, и, наконец, нежная фигурка без ног или какого-либо намека на способность к передвижению, своего рода миниатюрная святыня, постоянно окруженная ореолом нежной меланхолии и бесконечными тонкими извивами цветной шелковой нити. Это третье существо, нежное и меланхолическое, всегда производило впечатление полной беззащитности, между тем как второе вращалось по орбите, которая периодически выносила его во внешнее пространство, а затем снова возвращала его бодрую и энергичную мужественность в ее беспокойный мир. Что же до первого существа, то его Нарцисса с непреклонной материнской настойчивостью захватила в свою собственность, и к тому времени, когда ей было лет пять или шесть, Хореса заставляли слушаться старших, пригрозив пожаловаться на него Нарциссе.