Уильям Фолкнер - Избранное

С непокрытой головой, в синей куртке с вышитой на кармане эмблемой Оксфордского клуба и фланелевых брюках, Хорес обошел вокруг дома, и перед ним открылся теннисный корт, по которому стремительно носились два игрока. Под аркадой с белыми пилястрами и увитыми плющом поперечинами, словно бабочка, устроилась Белл, окруженная хрупкими гармоничными аксессуарами чаепития. С ней сидели две дамы, чьи силуэты четко вырисовывались на фоне темной листвы еще не успевшей расцвесть лагерстремии. Дама постарше (другой была молодая девица в белом платье с аккуратной челкой цвета темной патоки и с теннисной ракеткой на коленях) с ним заговорила, а Белл протянула ему руку с томным видом собственницы. Рука ее, теплая и цепкая, с тонкими кистями и надушенной мягкою плотью, словно ртуть, жадно влилась в его ладонь. Глаза ее напоминали выросший в оранжерее виноград, а на полных, ярко накрашенных подвижных губах застыла недовольная гримаса.

Она сообщила ему, что лишилась Мелони.

— Несмотря на весь ваш аристократизм, Мелони видела вас насквозь, — заметил Хорес. — Вы, очевидно, стали слишком небрежны. Она неизмеримо изысканнее вас. Неужели вы полагали, что вам удастся вечно обманывать человека, который умеет обставить прием пищи такими невыносимыми церемониями, как это делала Мелони? Или она опять вышла замуж?

— Она занялась бизнесом, — капризно отвечала Белл. — Открыла косметический салон. Я только никак не пойму, зачем ей это надо. Подобные затеи недолговечны, особенно здесь. Можете ли вы представить себе, что жительницы Джефферсона будут посещать косметический салон — конечно, кроме нас трех? Впрочем, если мне и миссис Мардерс он еще может понадобиться, то уж Фрэнки он совершенно ни к чему.

— Что мне любопытно, так это откуда у нее взялись деньги, — сказала миссис Мардерс. — Люди думают, что это вы ей дали, Белл.

— С каких это пор я стала дамой-благотворительницей? — холодно отозвалась Белл.

Хорес слегка усмехнулся. Миссис Мардерс сказала:

— Ну, Белл, мы же все знаем, какая вы добрая. Не скромничайте.

— Я думаю, что Гарри в любой момент сменял бы служанку на вола, — быстро вставил Хорес. — По крайней мере тогда он сможет сильно сэкономить на запасах в своем винном погребе — ведь ему не придется нейтрализовать действие вашего чая, оседающего во множестве мужских желудков. Полагаю, что без Мелони чай здесь больше подавать не будут?

— Не говорите глупостей, — отвечала Белл.

Хорес сказал:

— Теперь я понимаю, что ходил сюда вовсе не ради тенниса, а ради того неизмеримого и неприятного чувства своего превосходства, с которым Мелони всегда подавала мне чай… Кстати, по дороге сюда я встретил вашу дочь.

— Да, она должна быть где-то тут поблизости, — равнодушно отозвалась Белл. — А вы все еще не подстриглись. Почему это мужчины не понимают, когда им пора идти к парикмахеру? — философски заметила она.

Выставив вперед рыхлый двойной подбородок, старшая гостья устремила на Хореса и Белл холодный проницательный взгляд. Молодая девица в простом, целомудренно белом одеянье спокойно сидела и загорелой рукой, похожей на спящего рыжего щенка, придерживала на коленях теннисную ракетку. Она смотрела на Хореса, как смотрят дети — со спокойным интересом, но без грубого любопытства.

— Они либо вообще не ходят к парикмахеру, либо напомаживают себе волосы разной дрянью, — добавила Белл.

— Хорес — поэт, — сказала старшая гостья. Кожа свободно свисала с ее скул, как тяжелая грязноватая бархатная драпировка, а в немигающих глазах, словно в глазах старой индюшки, было что-то хищное и немного бесстыжее. — Поэтам многое прощается. Вы не должны этого забывать, Белл.

Хорес отвесил поклон в ее сторону.

— Такт никогда не изменял женскому полу, Белл, — сказал он. — Миссис Мардерс принадлежит к числу тех немногих известных мне людей, которые по достоинству оценивают профессию юриста.

— Полагаю, что этот бизнес не хуже всякого другого, — сказала Белл. — Что вы сегодня так поздно? И почему не пришла Нарцисса?

— Я имею в виду то, что меня назвали поэтом, — пояснил Хорес. — Юриспруденция, как и поэзия, — последнее прибежище хромых, увечных, слабоумных и слепых. Осмелюсь доложить, что Цезарь изобрел юристов, чтобы оградить себя от поэтов.

— Вы так умны, — сказала Белл.

Молодая девица вдруг заговорила:

— Какая вам разница, чем мужчины мажут себе волосы, мисс Белл? Мистер Митчелл ведь лысый.

Миссис Мардерс засмеялась жирным, липким, длинным смешком и, не сводя с Хореса и Белл холодных, лишенных век глаз, продолжала звонко хохотать.