book

с какими фатальными последствиями! ведь что может меньше напоминать Если бы, чем Это есть? меньше живое реальное дерево, чем «такое же» лишь не мертвое дерево, «успешно» которое были пересажено? меньше свободу, чем несвобода, меньше мечты, чем действия?.. и все-таки только самые храбрые дураки взглянули на эту разницу; какими глазами!

(и тут чувствую запах земли — нет — это беспарковый парк: здесь и здесь обнимают тени; ласкают: безлюбовно).

Ибо неизмеримая сфера Глагола является сама тем или воображает то, что не поддается переводу (и менее всего напоминает свое отражение в измеримой системе имен [239] Каммингс противопоставлял в своей философии поэзии «имена» как статичные навязанные, конвенциональные языковые единицы — «Глаголу» как динамическому началу речи. Ср. также поэтическое кредо и определение поэзии по Каммингсу в другом месте «ЭЙМИ»: «что угодно, не поддающееся переводу». ). Ибо жизнь безжалостно не та, какой ее кто-то считает, и безжалостно жизнь не та, какой сто раз тысячу раз миллион кого-то считает, что считает.

<���…>

Воскресенье 17 мая

1 (проступающий сквозь сны) взрыв

Я: «omelet yest?» пробуждаясь.

Официант: «yest». И более приятный омлет никогда не заплывал в живот. Никогда не заплывал и более откровенный горячисто ароматный чай (koffyeh канул, как и утреннее кормление Вергилия, в прошлое)

и тут смело оформлять свою независимость бритьем à la russe [240] По-русски (франц.). , в eau chaude [241] Горячая вода (франц.). Каммингс иронично изображает способ бритья, при котором чайник с горячей водой располагается на самоваре. этого миниатюрного чайника который уселся на насест сомнительно поверх чайника как такового… выуживая крышку первого из замусоленного помойного ведра, слегка раздумывая над известной непогрешимостью человека, его захватывающе сверхъестественную способность к спонтанному безволию — давайте; не преклониться ли нам, этому ясному солнечному voskresaynyeh [242] Каммингс имеет в виду, что он родился в воскресенье, и на протяжении «ЭЙМИ» он перерождается заново. Эти перерождения часто связываются с переходом из запертых, замкнутых пространств и помещений (как Мавзолей Ленина) на свежий воздух. Ср. с первыми и последними фразами книги. ? Я родился в этот день; да еще это день, которого нет (благодаря бесседьмой бесшестой безнедельной так называемой пятидневной неделе) [243] Т.е. воскресенье. Хотя названия дней недели все еще использовались в это время в Советском Союзе, в рамках пятидневной рабочей недели воскресенье уже не отделялось от остальных как день отдыха и было устранено в качестве религиозного праздника. Так как выходной день рабочего мог приходиться на любой день недели, все дни оказывались равны друг перед другом. Однако воскресенье остается важным символом воскрешения и перерождения в «ЭЙМИ»: книга начинается и заканчивается в воскресенье (10 мая и 14 июня), и главы книги следуют модели 1—6—1—6—1—6—1—6—1—6—1. Таким образом, существование Каммингса как автора и героя по воскресеньям (и остальным шести дням недели) символизирует его протест против советской арифметики и пятидневной недели. См. подробнее об этом в нашей вступительной статье, а также в работе М. Уэбстера: Webster М. ‘EIMI’ Notes / http://www.gvsu.edu/english/cummings/Eimi.htm.

снаружно: сущий спиральнополосатодивный-чудоананас [244] Имеется в виду храм Василия Блаженного, напоминающий, согласно словесной игре Каммингса, гибрид ананаса и поперечно-полосатого столбика, устанавливаемого в Америке перед парикмахерской для привлечения клиентов. Далее описывается посещение этого храма, в котором на тот момент располагался Музей Революции. . изнутренно: чистая съедобность. (Надо привыкнуть) мой Иезуит пребезвыразительно сказал вчера (на тот факт, что русские «mangent beaucoup» [245] Много едят (франц.). ). Загадочные крошечно сверхвычурные корридоры — сдавленные нишами, напоминающими что-то вроде мужских мочеприемников, — урчат аляповато насыщающие множества (изрыгают густо и там и сям поглощения) цветов (простота) повсюду отрыгаются тоидела смутных украшений. Чу… шум-тишина: бледный, большеглазый чахлый немужчина, резко обращающийся к толпе туго обмотанных платками мамаш, апатичных мутно сопливых детей, больших громоздких робко землян. Шляпы землян крепко затянуты на глаза. Неземные они (слушающие? неговорящие?) стоят с каким (устрашающим) чем-то от обреченного бессилия развязанных игрушек. Крепышам особенно что-то сказали — вероятно, что они равны перед чем-то — и они ни стоят ни корчатся, просто наступают; испуганно, тщетно. Бледный постоянно произносит наизусть, постоянно бледный говорит (религия опиум для народа) то, что сказали бледному… и тут когда сборище двигается к другому коридору: уныло и тут апатично и тут обреченно и тут протекая мимо писсуаров украшений… я (стараясь от лукавых взглядов на мою непокрытую голову исчезнуть) сталкиваюсь, неожиданно, с головой непокрытой; седой — кто бы это мог быть, интересно? (Я смотрю в зеркало? Я такой старый что ли? Нет. Нет…) Но кто, кроме меня самого, товарища капиталиста Кем-мин-кза, осмелится расшляпиться в присутствии о Тебя демона?.. оказывается это терпеливо прогуливающееся кающись американское средних лет бизнесменство; быстро от чьего нелукавого невзгляда я (ныряя мимо писсуаров) исчезаю…