Мария Правда - Площадь отсчета

Бестужев поклонился.

— А могу я полюбопытствовать, каковы ваши дальнейшие планы?

И опять у Бестужева не возникло ни тени беспокойства. Граф Остерман — Толстой производил впечатление человека прямодушного и независимого, да и слыл таковым. Заподозрить его в желании донести было невозможно.

— Нас пятеро братьев, — откровенно сказал Бестужев, — и четверо были сегодня здесь, — он махнул рукою в сторону площади. — Младшего мы умоляли остаться в стороне от событий — ради матери, — Остерман кивал, необыкновенно ловко одной рукой набивая трубку, — но он молод и рвался отправиться с нами. Я не видал его на площади, но не могу поручиться, что его там не было. Посему, любезнейший Александр Иванович, я поставил себе задачу непременно спастись, ибо о сохранности моих братьев сейчас вестей не имею.

— Вы думаете бежать за границу?

— Да, сударь. Я моряк, хорошо знаю местные берега и не вижу особенного затруднения в том, чтобы добраться по льду до Финляндии.

— Звучит разумно, — пробормотал граф, посасывая трубку, — но у вас будет надобность в средствах. Я могу предложить…

— Боже упаси! — воскликнул Бестужев, — я безмерно ценю ваше благородное предложение, но жалованье мое при мне, и его будет достаточно на первые издержки, к тому же я знаю морское ремесло, у меня хорошие руки, и я имею все возможности к тому, чтобы прокормиться честным трудом.

Граф кивнул, внимательно разглядывая некрасивое, но живое и располагающее к себе своею искренностью лицо Николая Бестужева. У Остермана — Толстого не было законных сыновей, и он никак не мог решить, кому из племянников оставить состояние. Взрослые племянники были оба совершеннейшие олухи и подхалимы — жаль, что ни один из них не был похож на этого молодого человека.

Когда карета была готова и граф отправился провожать своего гостя к парадному подъезду особняка, глазам Бестужева предстало на редкость курьезное зрелище. Посреди большой круглой залы находилось изваяние колоссальных размеров. Скульптура представляла собою юношу в тоге, лежащего на огромной мраморной плите. Юноша правой рукою подпирал голову, а левая его рука, отрезанная, лежала рядом. Эта огромная, отдельная от человека каменная рука производила более чем странное впечатление. Бестужев понял, что статуя, призванная увековечить подвиг ее владельца под Кульмом, заказана в качестве надгробного памятника.

— Сам не позаботишься, никто не позаботится, — заметил граф Остерман — Толстой, перехватив удивленный взгляд Бестужева, — так–то молодой человек… Всякое мы повидали на своем веку… Только из пушек в городе у нас еще отродясь не палили. Нет, чтобы у Бонапарта хорошему учиться — учимся дурному. И чем далее, тем более.

Пущин не думал, что в такую ночь возможно будет уснуть, но усталость взяла свое. Он сжег бумаги, собрал вещи, прилег на кровать отдохнуть и провалился в такой крепкий сон, что не проснулся, даже когда лакей пришел снимать с него сапоги. Он спал в одежде, поверх покрывала. Среди ночи стало холодно, он встал, сбросил верхнее платье, бросился под одеяло и снова мгновенно уснул. Главное — не думать, не думать, почему еще не взяли. У него не было мысли бежать, прятаться — это не по–мужски. Ввязался сам, втянул брата Мишу — это, пожалуй, угнетало более всего — так что, куда теперь скрываться? Поэтому он решил просто ждать у себя дома, пока можно быть дома, и как же славно было проснуться после девяти, когда уже вышло солнце и наступил чудесный, ясный, редкий для Петербурга день, когда вчерашнее все — темное, серое, страшное — казалось нелепой выдумкой. Иван встал, умылся, побрился, еще раз просмотрел дорожную сумку — не забыл ли чего? Вещей он собрал немного — теплое белье, бритвенный прибор, — но бог их знает, можно ли? Иван Иванович был человеком настолько спокойного нрава, что даже на гауптвахте за все время службы в армии никогда не бывал, и он положительно не знал, что может пригодиться в заключении. Однако советоваться было не с кем. Он спустился в столовую, где уже было накрыто к завтраку — кофе, свежий калач, масло, сливки. Рядом на столе лежала свежая газета, «Ведомости» с приложением без номера. «Неужто успели?» — подумал Пущин, сам удивляясь собственному равнодушию. Он не то чтобы ожидал увидеть на первом листе свой портрет с подписью «государственный преступник», но живейшее любопытство овладело им. Глаза разбегались по убористым строчкам, он листал, пачкая руки свежей типографской краской. Вот и оно: