Мария Правда - Площадь отсчета

Пришел дальний знакомый, товарищ по обществу, штабс–ротмистр Оржицкий, который сегодня же собирался ехать в Киев, к южанам. Долго обсуждали, как ему лучше выбраться из города (решили, что в тулупе, пешком, с одним только человеком, потом нанимать сани), и Кондратий, положив ему руки на плечи, горячо просил рассказать южанам о предательстве Трубецкого и Якубовича. «Расскажите, голубчик, каковы эти люди! Пусть все знают!»

Не было Саши Бестужева, не было Кюхельбекера… живы ли? Но как их сейчас искать? Еле переставляя ноги, по лестнице поднялся Евгений Оболенский и со стоном рухнул на диван. Ему пришлось хуже всех — он попал в давку на Галерной, мундир на нем был изорван в клочья, голова в крови. Федор с трудом стащил с него сапоги, чулки — ступни были синие, пальцы разбиты в кровь. Кондратий вдвоем с Федором поставили его ноги в тазик с холодной водой, обвязали его шарфом — Оболенский жаловался на боль в боку, как бы не ребро было сломано. «Ежели бы я тогда упал — это смерть, — бормотал он, — главное было — не упасть. Я едва не упал…»

Все рассказывали разное. Каховский говорил — только картечь, пять–шесть залпов, Оболенский видел ядра, которые, визжа, крутились на реке, разбивали лед… По его словам, палили более часу, бесприцельно, даже в сторону Васильевского острова, по Исаакиевскому мосту. Они возбужденно спорили, кричали.

— Господа, господа, — пытался успокоить их Кондратий Федорович, — времени не остается, нам надобно уговориться!

— Ничего не исправишь, нас все видали, — хрипло и безнадежно говорил Оболенский, держась за больной бок, — я встретился глазами с Рыжим, когда он подъезжал. Он не мог не узнать меня. Я погиб.

— Так не погибнем же напрасно! — воскликнул Рылеев. — Мы будем говорить им о наших целях, о нашей борьбе. Мы бросим правду в лицо тиранам!

— Бесполезно, друг мой, — возбужденно кричал Каховский. В руке у него откуда–то взялся графин с водкой, — бесполезно! Правда им не нужна. Их можно побеждать только силой, только силой!

Рылеев посмотрел на него, на Оболенского, на свою гостиную, где снова клубился дым под потолком и стояли графины и закуски на столе, повернулся и вышел из комнаты. Им снова овладело безразличие. Что говорить, кому говорить? Он пошел в спальню к Наташе, где она, одетая, так и лежала на постели, стащил с себя сюртук, упал рядом с ней, обнял ее, она, тяжело дыша, приникла к его шее — и в тот же момент заснул.

За ним приехали, когда пробило одиннадцать — в двери стали стучать, когда часы еще продолжали шипеть, успокаиваясь. Ломились крепко. Кондратий Федорович накинул халат и быстро спустился по лестнице со свечой, опередив сонного слугу.

«Двери не ломайте, — сказал он, возясь с засовом, — двери не мои, компанейские». Он был совершенно спокоен. Даже обрадовался — наконец–то! На пороге стоял хороший знакомый, частый посетитель литературных салонов, флигель–адъютант Николай Дурново, за спиной его теснились казаки и жандармы. На умном лице Дурново явно читалось сочувствие, и Рылеев с улыбкой протянул ему руку. Он был рад, что за ним пришел именно этот человек, а не безликий усатый страж закона, который так часто ему мерещился в последнее время. Когда тебя арестовывает знакомый, почти приятель — это вселяет надежду.

«Вас просят пожаловать в Зимний дворец, Кондратий Федорович, — буднично сказал Дурново, чуть задержав его руку в своей, и добавил, — весьма сожалею. Извините за поздний час».

Сереге повезло. Он стоял не внутри каре, а с правого фаса, где было посвободнее, и бросился бежать при первом же выстреле. Потом не пробился бы. Да и то, давка была такая, что он несколько раз чувствовал, как ноги отрываются от земли и его несет плотный, вопящий людской поток. Несет по падающим телам. Его спасло, что он успел, не зная как, выскочить из шинели — без нее бежать было ловчее. И еще повезло, что хватило ума скатиться по обледенелым ступенькам в погреб какой–то лавки — конные, бросившиеся ловить бегущих, с гиканьем пронеслись мимо. Серега, дрожа от холода, сидел на корточках в погребе за бочкой, пока не стало совсем темно, потом потихоньку выбрался на улицу и побежал. Он бежал по городу и не узнавал его. Тьма была полная, фонарей не зажигали, окошки все, почитай, темные. Извозчиков нет — только редко–редко прогремит полицейская карета. Он бежал, не останавливаясь, прижимаясь к домам, если слышал экипаж. Мыслей не было. Он только и повторял на бегу: «Господи, Иисусе Христе, Пресвятая Богородица, Господи Иисусе Христе». Это и спасло. С черного хода было не заперто, и он ворвался прямо на кухню, куда как раз входил из комнат дядя Федя с полным подносом пустых чайных стаканов. Федор с каменным лицом смотрел прямо на него, а у Сереги ноги враз подкосились, он упал на лавку, а сказать что — не знал. Он пока бежал, думал только о том, как бы добраться. Вошла Матрена с тазом, да так и открыла рот.