Мария Правда - Площадь отсчета

— Да, — спокойно соглашался Оболенский, — неплохой момент для дворцового переворота. Во дворце это кстати, отлично понимают. Армия сейчас может посадить на трон кого угодно. Вдовствующую императрицу, например. А сейчас появилась еще одна, я имею в виду Елисавету Алексеевну. У Великого князя Николая есть сын — можно его. Можно и самого Николая, недалек, но честен. Можно и Константина — настоящий рыцарь, отличный рубака. Да вот только народ тут при чем?

— Народ надобно освободить, и в этом наша задача, — ворвался в разговор белолицый, черноусый Саша Бестужев. — Народ — это великан, Прометей, прикованный к скале. Наш долг, подобно Геркулесу, избавить его от оков!

— С землею или без земли? — продолжал рассуждать Оболенский. — Без земли освобождать — не годится. Будут голодать, уйдут в города, сопьются. Ведь так? А освобождать с потребной для пропитания землею, а не по две десятины, как у Никиты в конституции, значит отобрать ее у нас. Я предположим, отдал бы поместье, но…

— Так что, тебе жалко?! — воскликнул Саша, в ажитации смахнув со столика стакан с квасом.

— Мне–то не жалко, да ведь поместье не мое, а папенькино. А папеньке, должно быть, жалко…

Спорщики замолчали. Пользуясь паузой, неслышно подоспел Федор, собрал осколки стакана, вытер тряпочкой с паркета и исчез.

— Вот тебе и народ, Саша, — иронически протянул Оболенский, посасывая трубку. — Мы тут шумим, а он за нами битую посуду выносит!

Саша покраснел и выбежал из кабинета. Повисла пауза.

— Обиделся, уйдет, — улыбнулся Рылеев, — дай я схожу, ворочу его.

Он выглянул на лестницу, но Саши уже и след простыл. В этот же момент позвонили в дверь. В большой шубе с заиндевелым собольим воротником в переднюю ввалился князь Сергей Трубецкой, только этим утром вернувшийся из Киева. Часы зашипели, громко пробили семь, и в этом Кондратию Федоровичу померещился знак судьбы. Отступать было некуда.

Наскоро переодевшись у себя дома в артиллерийский мундир, Михаил Павлович отправился прямо в Зимний. Город, сколько он мог видеть из кареты, был совершенно спокоен. В лавках на Невском были вывешены траурные черные банты, а из витрин выглядывали уродливые портреты Константина. За исключением этого все было абсолютно как всегда. Улицы были довольно пусты в середине дня, а немногие прохожие не обращали особенного внимания на затейливый вензель великокняжеской кареты.

В Зимнем брат бросился к нему на шею с таким видимым облегчением, что у Мишеля, кипевшего нетерпением высказать недовольство случившимся, тут же вылетели из головы все упреки. Он понял, что без него тут было совсем не весело.

Мария Федоровна, в плерезах и с целым пучком черных лент в волосах, которая не видела младшего сына после страшных вестей из Таганрога, отреагировала на его появление точно так, как и ожидалось. Она начала заливаться слезами, делала вид, что ей дурно, говорила то, что полагается, но уже видно было, что это прелюдия к важному разговору и что она особенно не затянется. Материнское сердце Марии Федоровны было закалено перенесенными несчастьями. Наконец, утерев слезы, которые тронули доброго Мишеля и от которых за эти дни уже устал Николай, матушка–императрица приступила к работе. Прямо в ее опочивальне был отомкнут щегольской портфель с письмами Константина, и все погрузились в чтение, прерывавшееся время от времени комментариями Мишеля. Мишель поймал себя на том, что он почему–то несет ответственность за содержание этих писем, при составлении коих присутствовал — во всяком случае, когда матери и брату что–то не нравилось, он каждый раз чувствовал укол самолюбия, как будто авторского. Наконец чтение закончилось. Ника и матушка переглянулись и вопросительно посмотрели на Мишеля.

— Ну вот, — развел руками Мишель, — вот, собственно, что привез я из Варшавы, «летел сломя голову, без дороги, с опасностию для самой своей жизни», — хотел добавить он, но промолчал.

— Этого недостаточно, мой друг! — тихо сказал Николай. — Сии письма носят интимный характер, и мы не можем их обнародовать.

При этом он слегка поклонился в сторону матушки, которая молча сидела в креслах, как бы с вопросом, но на самом деле — это было утверждение.

Мишель не находил слов. Николай, тяжело вздохнув, продолжал.

— Император Константин Павлович пишет нам частное письмо, в котором излагает свое пожелание отречься от престола, однако нынче, после присяги, нам нужен от него манифест, а не эпистола.