Мария Правда - Площадь отсчета

— Коллежский асессор Кюхельбекер!

— Я… — прошептал Вильгельм.

Левашов посмотрел на него внимательно, потом шепнул что–то часовому. Солдат отлучился в другую комнату и принес Вильгельму стул, на который тот благодарно рухнул как куль с мукой. Ноги у него и точно подкашивались.

— В присутствии сего высочайше учрежденного комитета, по отрицанию коллежского асессора Пущина, дана ему очная ставка с коллежским асессором Кюхельбекером, — громко читал Левашов по бумажке. — Привести коллежского асессора Пущина! — У Вильгельма сердце так и ухнуло вниз. Пущин выглядел на удивление хорошо, шел твердо, был выбрит, цепи свои нес легко, аккуратно подвязав их за среднее звено белым платком. И что самое удивительное, Иван улыбался и кивал ему!

— Жанно… — прошептал Вильгельм чуть слышно и уронил голову на грудь.

— Коллежский асессор Кюхельбекер, — продолжал читать Левашов, — утвердительно показал, что во время происходившего на Петровской площади 14 декабря неустройства, он, Пущин, вызвал его ссадить из пистолета Его высочество Михаила Павловича, в которого он и целил, будучи уверен, что пистолет его не мог произвести выстрела. Пущин же напротив сего отвечал, что господин Кюхельбекер напрасно вышеизложенное показывает на него и что он никогда сего и в мыслях не имел. Таковы ли ваши показания, господин Пущин?

— Именно таковы, ваше высокопревосходительство, — твердо отвечал Иван.

— И вы отрицаете показания господина Кюхельбекера?

— Отрицаю, генерал.

— Не имеете ли чего добавить?

— Добавить не имею и сколько бы ни испытывал память и совесть свою, но не могу сего взять на себя, поскольку и мыслей таковых не имел, — четко, как по–писаному отвечал Пущин.

Вильгельм задыхался, глаза его были полны слез. Его нравственные мучения достигли апогея. С одной стороны, ему хотелось сейчас броситься на колени перед Иваном и перед следователями, просить у всех прощения, говорить о том, как он забывчив и безумен, и все, что он показывал до этого, ему просто почудилось, но с другой — совесть кричала ему, что Иван лжет, а он прав, и назад этого взять уже никак невозможно…

— Господин Кюхельбекер, продолжаете ли вы уличать господина Пущина? — спросил Левашов.

Вильгельм судорожно сглотнул и перевел дыхание. Он поднял голову и посмотрел на Ивана. В ясных глазах Пущина не было ничего, кроме сострадания.

— Я? Да. — выдохнул он.

— Утверждаете ли вы это с уверениями чести и клятвы?

— Я? Да. — Вильгельм закрыл глаза, и две крупные слезы одна за другой скатились по его щекам.

Остальные детали очной ставки он потом помнил смутно, как во сне. Его, кажется, подвели к столу, сунули в руку перо и заставили подписать протокол. Потом Иван оказался с ним совсем рядом и прошептал что–то вроде: «Держись, Кюхля!» Потом повели его обратно по лестнице, где он чуть не упал, потом на улицу, потом в сани. А потом он и вовсе обеспамятел…

…После того как заключенных увели, генерал Левашов встал из–за стола, достал свою любимую короткую трубочку и отправился в другую комнату к камину, где уже сидел и курил комендант крепости генерал Александр Сукин. Левашов всегда был с ним преувеличенно любезен — в основном из сострадания к носителю столь неудачной фамильи. К тому же Сукин был изранен в боях за отечество, вследствие чего имел вместо ноги деревяшку.

— Вот что, генерал, голубчик, — обратился к нему Левашов, раскурив трубку, — был у нас сейчас заключенный Кюхельбекер… Совсем он у вас плох, вид цинготный… Еще немного, он и до суда не дотянет.

Сукин хитро прищурился.

— Так ведь, Василий Васильич, содержим всех одинако…

— Содержим–то одинако, — задумчиво говорил Левашов, устроившись в кресле у камелька, — а люди–то все разные. Я же не говорю, генерал, что у вас за людьми уход плохой. Вот намедни был капитан Бестужев — свеж, хоть сейчас в Петергоф на гулянье, да и дерзит отменно — стало быть, здоров… Вы бы этого Кюхельбекера подкормили, Александр Яковлевич… Великий князь к нему всячески благоволит, — добавил он, понизив голос.

— Понятно, — без тени удивления отвечал Сукин.

— Помните, как мы на войне солдат лечили? Луку зеленого, да рюмку водки на ночь… может, и мясца свежего из комендантской кухни прислать…

— А у нас, Василий Васильевич, насчет мясца–то… Великий пост! — улыбнулся Сукин.

Левашов встал и аккуратно выбил трубку об стенку камина.

— Это у нас с вами, любезный, Великий пост, — сказал он сухо, — а в тюрьме да на войне поста не держат. К плавающим они и к путешествующим приравниваются…