Мария Правда - Площадь отсчета

Заплывшие маленькие глазки императрицы–матери недовольно забегали.

— Вы отравлены идеями Сперанского, Николай, — воскликнула она, — вспомните о том, что сей низкий человек сидел и ждал победы этих злодеев! Теперь он вас настраивает на снисхождение к этим… к этим… — все молчали. Шарлотта смотрела в свою тарелку — на ее осунувшемся лице появились красные пятна. Елена, сощурившись, смотрела в сторону. Мария Федоровна обратилась к ней.

— Вы ничего не едите, Элен, вам это нездорово! — в тоне матушки была притворная заботливость — Великая княгиня была весьма заметно беременна. Впрочем, сменив тему, императрице не удалось изменить унылое настроение, царившее за столом.

— Я все время ем, маман, — лениво ответила Елена, не глядя на свекровь, — мне надоело…

— Ничего–ничего, мадам Мишель, — Николай Павлович подошел к столу и с улыбкой потрепал ее по плечу, — исполняйте свой долг! Родите нам рыжего вояку!

Невестку он любил. Она много читала, следила за политикой, и с ней можно было поболтать и посмеяться, когда она была в духе. Будучи не в духе, белокурая миловидная Елена становилась сущей мегерой. Муж ее откровенно боялся.

— Она ест по ночам, когда все спят, — попытался сострить Мишель, — днями она ест меня!

Елена закатила глаза и ничего не ответила.

— Прошу прощения, но мне нездоровится, — вдруг сказала Шарлотта, положила салфетку и быстро вышла, шурша белым шелковым платьем. Мишель значительно посмотрел на мать и оба они — вопросительно — на Николая Павловича. Тот, опустив голову, продолжал ходить.

— Что сие означает, Николай? — бестактно поинтересовалась Мария Федоровна, высоко подняв нарисованные коричневые бровки.

— Сие означает, дорогая маман, что моей жене нездоровится, — сухо ответил Николай. Повисла пауза. Всем стало неловко.

— А знаете ли вы, кто сегодня был у меня? — вдруг очнулась императрица. — Юстина! Она просила за своего несчастного сына! Мне все нынче докучают, весь Петербург. Впрочем, я всегда хорошо относилась к бедняжке… Я, может быть, отправлю ей денег!

— Кто такая Юстина? — поинтересовался Мишель, уныло болтая ложкой в ненавидимой им ботвинье. Стол у императрицы нынче был постный.

— Юстина Кюхельбекер, вдова директора Павловских…

— А-а, Кюхельбекер, — отозвались хором Николай и Мишель.

— Я сказала ей, что мне очень жаль, что у нее такой сын, но я ничем не могу ей помочь… Такая милая семья! Они нам с императором покойным так нравились… Юстина даже кормила кого–то из моих детей… так я ей доверяла!

— Кого из нас, маман? — поинтересовался Николай Павлович. — Не меня ли?

— Мишеля, — после паузы, но уверенно сказала императрица и с увлечением погрузилась в ботвинью.

Николай и Мишель, улыбаясь, смотрели друг на друга.

— Лет ему, ежели я точно помню, от роду 27, — сказал Николай Павлович, — как и тебе!

— Матушка, а ведь преступник Кюхельбекер — мой молочный брат! — радостно сообщил Мишель. — Ведь это забавно, правда, Элен? Ну скажите, забавно?

Элен пожала плечами. Матушка сердито жевала кусок рыбы и не ответила.

На сегодня назначена была очная ставка его с Пущиным. Во всю ночь Вильгельм не спал, ворочался, вскрикивая на клопином своем ложе, молился. Молитва не укрепила его, только растревожила до необычайности. В ушах у него звенело, а еще когда вытащили его под руки на улицу, где хлынули на него после смрада и темноты камеры солнечный свет и свежий воздух, он и вовсе ослабел и тяжело повис на руках солдат. Ему завязали глаза грязным табачным носовым платком, предложенным комендантом, — платок тут же смок от слез. Его вели по мокрому грязному снегу, но даже и сейчас Вильгельм понял, что во дворе уже весна, и птицы поют, и так сладко, так неожиданно дохнуло на него свободой, что он и вовсе расквасился, как сказал у него за спиной кто–то из охранников. Посадили его в сани и так, в оковах и с завязанными глазами, привезли в комендантский дом, где заседала комиссия. Он путался скованными ногами на высокой лестнице, к тому же дурнота все сильнее накатывала на него. В просторной зале с деревянными полами и большим столом, где бывал он и раньше, платок сняли. Он стоял, всклокоченный, заросший бородою, дико озирая чисто одетых господ за столом. Многих из них видел он и ранее. Михаила Павловича не было, что ободрило его — всякий раз при одном только взгляде на Великого князя, который неизменно смотрел на него с неподдельной жалостью, Вильгельма охватывало столь острое чувство вины, что говорить он не мог. Во главе стола сидел старик Татищев, в белом парике, по–екатеринински, и сладко спал, уронив голову на грудь, тесно увешанную орденами. Полковник Адлерберг, по своему обыкновению, увлеченно рисовал какие–то кудрявые каракули на листке бумаги и вовсе не смотрел на вошедшего. Один только усатый энергичный генерал–адъютант Левашов, казалось, проявлял к нему интерес.