Мария Правда - Площадь отсчета

Быт в тюрьме он наладил с первого же дня. Лишь переступив порог камеры, он понял, что работа предстоит большая. Более всего опасностей таил в себе убитый соломенный тюфяк. Бестужев осторожно его встряхнул, и самые страшные подозрения немедленно подтвердились. Ему не повезло — незадолго до него камера была обитаема — с тюфяка градом посыпались крупные вишневые клопы. Он забарабанил в дверь, и в решетчатом окошке показалась испитая опухшая морда охранника.

— Шуметь не положено!

— А ну–ка открой дверь, любезный, — потребовал Бестужев, и как только дверь приоткрылась, вышвырнул тюфяк в коридор.

— Не положено!

В руке охранника немедленно оказался рубль.

Далее все его требования исполнялись таким же манером. Ему принесли ведро кипятку и тряпку, потом появился кусок черного дегтярного мыла. Раздевшись до исподнего, Николай Александрович вымыл полы в камере (воду пришлось менять три раза), протер их насухо, прошелся по стенам, соскреб всю гниль и паутину, где только мог дотянуться. Каждый раз раздавался окрик: «не положено», и каждый раз вопрос решала очередная мятая бумажка. Две ночи он проспал на бушлате, потом сестра передала ему из дому вместе с бельем подушку и плотный коврик, которым он застелил свое ложе. Одеяло (опять за мзду) принесли ему новое. Железную кровать он оттер, насколько мог, и на всякий случай подставил под каждую ножку по миске с водой. Это спасло его от клопов, но тараканы упорно продолжали ходить в гости. Он истреблял их кипятком, хоть до конца победить не смог, но по крайней мере, никто не посягал на его кровь, что было отрадно. Печку он наладил, чтоб не дымила, договорился, что, когда водят его на допрос или в баню, в камере открывали бы вентиляцию (в ответ на это требование у охранника глаза на лоб полезли — зимою окно здесь не открывалось никогда), и приспособился каждое утро купаться. Охранники с изумлением наблюдали, как он на страшном холоду становится в таз и поливает себя ледяной водой из кувшина. «А баня на что?» — недоумевали они. «Поутру не мыться — это не чисто!» — объяснял Бестужев. «Плещется кажный день, словно утка какая», — с недоумением резюмировали они, но оставили странного заключенного в покое. Деньги у него были, и раздавал он их без малейшего сожаления.

Наведя в своем жилище относительную чистоту, Николай Александрович всерьез занялся его украшением. В красном углу для начала нарисовал он на стене икону угольком. Получилось неплохо — на каменную стену уголь ложился прекрасно. Затем над кроватью в несколько дней нарисовал он большой портрет Любы и сам отметил, что вышло похоже.

— Ишь ты, — расчувствовался охранник, — жана што ль?

— Жена, — не стал уточнять Бестужев.

— Эх, матушка, раскрасавица ты какая!

Охранника звали Соколов. Оказался он очень милым мужичком, несмотря на пугающее свое обличье. Самой примечательной чертою его наружности был исчерна–синий бугристый нос, которым он, казалось, гордился. Бестужев слышал, как Соколов говорил молодому солдатику, который отметил в разговоре его «носяру»: «Ты, милок, выпей–ка с мое… Таку носяру заслужить надо, во как!»

Соколов был добр по природе, а постоянный заработок, который предоставил ему Бестужев, сделал его еще добрей, особливо по вечерам, когда начальство уходило и можно было «принять». На мелкие просьбы Николая Александровича отказа не было. Единственное, чего нельзя было добиться от него, это передать записку кому–то из соседей или узнать вообще, что у него за соседи. «За это нашего брата сквозь строй», — извиняющимся голосом объяснил Соколов, и Николай Александрович перестал настаивать. Зато каждый почти вечер был у Бестужева биф–стек из ближайшей ресторации, был непременно лимон — к этому приучила жизнь на кораблях — у тех, кто не следил за питанием, начинались болезни, и была при возможности бутылка красного вина, без которого он и ранее не представлял себе ужина. А так как спорту предавался он сейчас более, чем обычно — за избытком времени, аппетит у него был хороший. Соколов бегал в трактир и в лавочку с большим удовольствием: во–первых, Бестужев его за это вознаграждал, а во–вторых, скармливал ему тюремный харч.

Занятия умственные наладились вслед за бытом. Елена привезла ему латинский лексикон и Ветхий Завет — на латинском же языке. Духовные книги и с самого начала передавали охотно, но коменданта смутила латынь. «Мой брат недавно перешел в католичество», — нашлась Елена. Новоиспеченный католик Бестужев занимался латынью по два–три часа в день и вскоре освежил свои школьные знания настолько, что смог читать, не прибегая к словарю. Потом Елена Александровна передала ему томик Данте в оригинале, выдав его за латинскую же душеспасительную книжку. Латинского языка для понимания оказалось довольно, и Николай Александрович декламировал и заучивал наизусть душеспасительные терцины. Он никогда не представлял себе, что учеба может доставлять столько удовольствия. Затем он сделал себе шахматы, слепив фигурки из крупчатого хлеба и из ржаного, нацарапал на столе клетки и играл сам с собою, а также составлял шахматные задачи. По вечерам занимался он и геометрией, которую всегда знал порядочно, найдя в итоге вполне изящное новое доказательство для давно известной теоремы. Жаль, что не разрешали сочинять — бумагу приносили нумерованную и ровно в том количестве, чтобы ответить на допросные пункты, но Николай Александрович не особенно переживал. В ранней юности он уже отдал дань стихам, а для прозы хотелось бы большей определенности.