Мария Правда - Площадь отсчета

Это был очередной бал у них в доме. Каташа была еще не замужем, Великий князь, по–холостяцки, явился с Михаилом Павловичем и с целым роем прекрасно танцующих адъютантов — затем их и звали. Бал был великолепен. Стояла зима, но в огромной, с колоннами, парадной зале было душно от испарений, исходящих от бесчисленного множества оранжерейных растений. Цветы и свечи отражались в огромных золоченых зеркалах, хрустальные люстры в вышине бросали на стены и мраморные полы тысячи мелких радуг.

— Ваш дом прекрасен, графиня, — восхищались Великие князья, — забываешь о том, что ты на севере — Ривьера!

Дорого стала папеньке сия Ривьера! Граф Лаваль не жалел ничего, создавая среди заснеженного Петербурга волшебное царство цветов и пальм. Желтые ананасы громоздились на драгоценных блюдах. К столу были поданы осетры, которых по четверо лакеев в расшитых золотом ливреях вносили на носилках под музыку, словно на военных похоронах. В центре залы бил фонтан, изливаясь из высеченной изо льда пасти грифона, у прозрачных его лап в ледяной крошке стыли бутылки, украшенные хвостатыми кометами, — славный урожай 11‑го года…

— Не кокетничай с Великим князем, — сердился отец, — он не может жениться на русской подданной!

Да кто ж тогда думал о женитьбе! Великий князь был отлично любезен, был он тогда очень хорош собой, только, может быть, чересчур худой для своего роста — его талия, туго обтянутая полковничьим мундиром, была тоненькая, как у девушки, мягкие русые кудри, которых тогда было много, великолепно оттеняли его мраморно–белый высокий лоб. «Это самый красивый молодой человек в Европе», — уверенно сказала сестра. Она тогда только вышла за австрийского посланника и знала все о Европе. Николай Павлович, вокруг которого вились все красавицы Петербурга, смотрел только на Каташу. На третьей кадрили Каташа подумала, что никогда не видела у мужчины таких красивых глаз. При этом разговор их касался самых серьезных тем. Каташа, которая была замечательно образованна и привыкла удивлять кавалеров глубиной своих познаний, начала с античной поэзии, бывшей ее коньком, но была сама удивлена реакцией Николая Павловича. Вместо того чтобы делать вид, что ему безмерно интересен этот разговор, как сделал бы любой кавалер на его месте, он сразу раскрыл карты.

— Я в этом не сведущ, графиня, — улыбнулся он, — мы с Мишелем не потрудились изучить древних авторов. Поговорим о современности!

Его откровенность была свежа. Николай Павлович в отличие от всех молодых людей на этом балу не ставил себе целью увлечь Каташу. Это было увлекательно само по себе. Они много говорили о политике, о французской революции, от ужасов которой бежал когда–то граф Лаваль, о прошедшей войне, о будущности Священного союза. Они так увлеклись разговором, что маменька, вставши сбоку, чтобы он не видел, делала Каташе знаки глазами и веером. Знаки были понятны. Лавали издерживались на балы, дабы привлечь в свой дом, которому более подходило имя дворца, лучших женихов России. Великие князья в России не были женихами, в то время как самая захудалая немецкая принцесса, в сотни раз беднее и глупее Каташи, могла составить им пару…

…Участь Николая Павловича была уже практически решена. Даже он доподлинно не знал, что императрица–мать уже полгода ведет сложнейшие переговоры с прусским королем по поводу его женитьбы на принцессе Шарлотте. Сия партия на данный момент была самая родовитая в Европе. Марией Федоровной овладел охотничий азарт. Спесивые Гогенцоллерны упирались. Великий Фридрих когда–то сказал: «Можно и должно выдавать наших принцесс за наследников Российского престола. Я согласен на это, лишь бы это была не сестра моя, не дочь и не внучка». Шарлотта Прусская была ему правнучкой…

«Простое лицо, но сколько в нем мысли, — думал великий князь, глядя на Каташу, — какое редкое счастие иметь рядом с собою умную, обворожительную женщину!» О династических браках он знал все. Его отец и оба старшие брата были женаты на немецких принцессах. Они с Мишелем были на очереди, в ожидании своего печального жребия. Особенно неудачен был брак императора Александра. Никакой этикет не мог скрыть, с каким отвращением смотрел он на свою худосочную, капризную Елизавету Алексеевну. Николай видел, как брат, обедая в семейном кругу, усаживается так, чтобы вовсе не видеть жены. Неужели и ему предстоит подобное счастие семейное? Ему говорили, что Шарлотта красива. Может быть, и красива, а будет ли она столь же интересна, как эта полноватая полуфранцуженка с такими искрящимися синими глазами и таким низким контральтовым голосом? Екатерина Лаваль лучше, чем красива — она хороша. Николай выпил бокал шампанского за ужином, но сейчас он чувствовал, что не шампанское, а прелесть этой русской девушки — она была совсем русская, эта графиня Лаваль — стремительно ударила ему в голову. У ней была такая точеная белая шея, с одной только ниткой жемчуга, и невозможность коснуться ее сводила с ума.