Андрей Лютых - Крепь

– И то… Може, угошьтят? – неожиданно легко согласился на рискованное дело Тимоха. И они перестали прятаться.

Два мужика вынырнули из шершавой зеленой листвы орешника настолько неожиданно для французов, что те в первую секунду сделали поспешные движения ружьями, так, впрочем, и не подняв их в удобное для стрельбы положение. Один из мужиков, черный, бородатый, с приплюснутым носом сразу почтительно снял квадратную шапку перед солдатами, другой, в богатом жупане, тем не менее, поклонился с полным раболепием.

Французы, казалось, совершенно успокоились, но по-прежнему подозрительно продолжали смотреть на возникших перед ними туземцев с немытыми, распухшими от комаров лицами. Впрочем, кажется, в этой нищей стране так выглядят все.

– Никак, заплутали, вашьбродь? – нарушил молчание Тимоха, рискуя обнаружить свою солдатскую выучку. Но французы явно не знали местного языка. И все же один из них толкнул товарища в плечо и чтото быстро заговорил на своем языке. И Тимохе и Василю показалось, что они разобрали в его болтовне слово Могилев.

– Вам, вашьбродь, дорогу на Могилев показать? – спросил у французов Тимоха.

– Могилеф, Могилеф! – закивали оба с радостным видом.

– Это мы жнаем! Покажем, недалече, – сказал Тимоха и, зайдя вперед французов, повернувшись к ним вполоборота, дружелюбно мотнул головой, приглашая их за собой.

– Покажем, только, чур, за гроши! – и он для ясности сделал жест, который сразу оказался понятным иноземцам. Они захохотали, и один из них, тот, что постарше, вместо того, чтобы дать Тимохе монетку, водрузил ему на спину свой тяжелый ранец. Другой француз пропустил вперед Василя, который по-прежнему свою шапку держал в руках, и навьючил свой ранец и на него. Положив ружья на плечи, фузилеры пошли следом за мужиками. Тимоха и Василь молча вели иноземцев, прижимаясь к опушке леса. Солнце поднималось все выше со стороны луга, и лес не давал тени. Было жарко, французы повесили свои кивера на стволы ружей. Один беззаботно болтал, другому явно было не до разговоров, он все морщился и брался за живот, может быть, из-за его недомогания они и отстали от своих. В конце концов, старший товарищ, который чувствовал себя получше, взял у него тяжелое ружье и понес оба.

Когда нескошенный луг остался позади, французы вслед за проводниками вошли в лес, вставший перед ними углом, без каких-либо опасений.

Они видели топор за поясом у Василя, но это не смущало солдат французской армии, привыкших в любой стране кроме Испании чувствовать себя совершенно спокойно. Эти двое пьемонтцев в Испании не были.

– Шькоро, паночки, шькоро выйдем на Могилевшький тракт! Туточки через лешь коротей, – приговаривал Тимоха, несмотря на свою шепелявость взявший на себя ведение переговоров с иноземцами. Те ведь тоже не слишком понятно говорят, а Василь будто в рот воды набрал.

Вскоре последний луч, вслед за людьми бежавший по тропинке с залитого солнцем поля, затерялся в мохнатых еловых лапах. Это словно стало сигналом, что пора делать темное дело, и Василь многозначительно засопел в спину Тимохе. Тропинка становилась все уже. Французы позади примолкли, чаща, обступившая их с обеих сторон, им явно не нравилась. Все настойчивее тянулись к людям растопыренные когтистые сучья. Еловая лапа нависла прямо над тропинкой, перегородив дорогу. Тимоха проворно отодвинул ее с пути и придержал рукой, чтобы колючая ветвь не хлестала по лицам остальных. Пропуская вперед Василя, он успел шепнуть ему: «Табе первый».

Следом за Василем твердой походкой, как на марше, шагал старший из французов, который уже снял с ружья кивер и надел его, туго застегнув под подбородком. Тимоха стоял почти на самой тропинке и, чтобы пропустить мимо себя француза, он с улыбкой, которой словно извинялся за глупое дерево, вдался в густую хвою. Первый француз бочком прошел мимо, с Тимохой поравнялся второй, его лицо было так близко от Тимохи, что тот почувствовал табачный запах.

В этот момент Тимоха вынул спрятанный под полой короткий тесак. Отведя для замаха руку назад, он, не совсем понимая, зачем это делает, коротко ударил француза в живот. На мгновение Тимоха почувствовал что-то упругое, но дальше тесак пошел легко, без сопротивления. Француз прохрипел, точно подавился, и обмяк, вылезшие из орбит глаза закатились вверх, словно хотели в последний раз увидеть солнце и небо, но лишь косматые еловые лапы, мерно покачиваясь, смыкались над его головой.

Услышав предсмертный хрип товарища, второй француз обернулся, и в это время над ним занес свой топор Василь. Бывалый солдат почувствовал это и, уронив одно ружье, второе успел подставить под удар, ухватив его одной рукой за цевье, другой за ложе. Отбившись от одного, он должен был ждать нападения со стороны Тимохи, сжимавшего по самую рукоятку перепачканный кровью тесак. Француз оказался проворней и уже замахнулся на Тимоху прикладом, а тот, дурак, левой рукой продолжал бессознательно держать отведенную в сторону ветку, словно удержать эту ветку ему было важнее, чем уберечься от приклада француза. Он лишь успел немного отстраниться назад, как вдруг почувствовал во рту вкус земли, крови и крашеного дерева. Он упал на лежащего на тропинке отходившего француза, а тот, кто его ударил, снопом повалился на него – это Василь со страшной силой вломил ему обухом по затылку.